Умереть, чтобы вновь родиться

— Так выглядит рай? — срывается с губ только пришедшей в сознание девушки, но расслышать этот еле слышный писк смогла только женщина-слуга, которая аккуратно вычесывала волосы девушки, сидящей в огромном деревянном тазе. — Это лучше, дитя, — решает ответить женщина. Ответа она не ждала, и, наверное, глупо ждать каких-то ответов после смерти. Да и кому там отвечать-то? Но услышав человеческую речь, а не треск дров от котла и не шелест крыльев, девушка начала понемногу осознавать, что все еще жива, что её никчемная жизнь продолжается. — Ярибу куда лучше рая, — продолжает спокойно заниматься своим делом служанка, — лучше любого места, в котором тебе удавалось побывать. То ли от бессилия, то ли от смирения дикарка больше не думала вновь бесноваться, просто притянула колени к груди и покрепче обхватила себя. Пока оставив все как есть. Пока. Вычёсывание колтунов заняло ещё больше часа, но на удивление женщине волосы остались в прекрасном состоянии. Длинные, густые, каштановые локоны готовы были заполнить все пространство, настолько их было много, они с легкостью доставали до колен. — Прекрасные волосы, милое дитя, — женщина действительно была поражена, она не одну капну волосы вымыла, но на её веку это была лучшая, не идущая в сравнения ни с какой другой. — Блестят, переливаются, значит женское здоровье в порядке, — продолжает болтать, отправляя сидящую в остывающей воде девушку в самое детства. —Вайо, береги волосы, — матушка расчесывает непослушные волосы на макушке такой же непослушной хозяйки. Совсем маленькая девочка одета скромно, но далеко не бедно. — Волосы — это твоя женская сила, — чуть тянет, чтобы маленькая девочка почувствовала их. Отпускает локон, треплет за плечо. Неразборчивая речь, сливающуюся в приятную ненапряжную мелодию, отдалено напоминает колыбельную матушки. — Ей, не уходи, — речь женщины становится отчетливее, вода из ушей вытекает, позволяя понять, чего все-таки от неё хотят. — Как твоё имя? — женщина продолжает обливать ее голову ковшом, промывая волосы. — Ксиао Фан Вайо, — голос немного сипит. Говорить много девица не привыкла, оттого и выпалила имя на одном дыхании. — Значит Вайо, — женщина последний раз с трепетом проводит гребнем по волосам, — прекрасное имя, подходящее. Рассвет дарит жизнь и шанс на спасение, — перехватывает гребень у середины и прочесывает концы. — Надеюсь, ты станешь спасением и для нашего господина. Глаза девушки начали наполняться горькими слезами: её рассвет и новая жизнь начинались в тазу с остывшей водой, неживым сердцем в груди и обреченным будущем. — У тебя есть все, чтобы стать госпожой, — Вайо хотелось попросить заткнуться эту неимоверно милую, но до жути болтливую женщину. — Сердцем чувствую, он уже твой. Последний камень упал на дно души девушки. Силы покинули, а слёзы покатились по щекам смешиваясь с водой. Даже пошевелить рукой показалось невыполнимой задачей, что уж тут говорить о криках, брыканиях и о попытках сбежать. Сломлен ли крепчайший стержень, спрятавшийся в обличие прекрасной хрупкой девушки? Как бы низко не падала голова, и как сильно бы не сгибалась ее спина, стрежень внутри сломать не сможет ничего, наверное, даже смерть не в силах разрушить нерушимое — это читалось в залитых слезами глазах, которые сейчас может и прибывали в отчаяние, но не долго ещё она будет ронять слёзы.

***

— Лао Ён, спаси мою душу и тело, — слышится сонный голос из хозяйских покоев, пару часов назад он закончил терзать троицу несчастных и вот теперь сладко засыпал. Стражи открыли дверь в спальню, чтобы спаситель вошёл. — Господин, — вошедший окинул комнату взглядом, хотя и так знал, в каком положении обнаружит его. Наследник Империи опять лёжал на животе, раскинув руки и ноги по разные стороны. — Чего требует ваша душа и тело? — Покоя, — незамедлительно выпалил мужчина с каким-то раздражением. Он повернулся голову в сторону Лао Ёна. — Я не могу уснуть, хотя очень хочу, — не отрывая глаз, но прижигал дыру в стоящем перед ним. Жаловался как маленький ребёнок, имеющий полномочия императора, топанья ногами не хватает. — Вас что-то беспокоит? — советник складывает руки в замок, немного наклоняя корпус, чтобы Гури мог его расслышать. — Созвать лекарей? — А они помогут? — с усмешкой промурлыкал Гури. — Сомневаюсь, Господин, — мужчина выпрямляет спину и продолжает говорить уже в полный голос, — тогда чем я могу вам помочь? — он уже начал понимать, что тому просто надо поговорить немного, чтобы затем уснуть. — Садись, — юноша хлопает ладошкой по свободному месту на огромной кровати, сам пятясь назад, освобождая больше места. — Расскажи мне историю. — Господин Гури, — с усмешкой тянет Лао Ён, но все же садиться, — не велики ли вы для сказок перед сном? Прекрасное стройное тело действительно казалось принадлежащим уже совсем взрослому мужчине. В свете Луны, находящейся на своём пике, оно даже немного опасным, будто затаившийся зверь, готовящийся к смертоносному прыжку. Свет, попадающий в комнату, отблескивает от чёрных волос, разметавшихся по всему пространству. Тело его было обнажено и укрыто дорогим покрывалом лишь наполовину. Сколько бы Ён Юшенг ему не говорил о том, что так нельзя, что он должен спать в отведённой под сон одежде, которую он с детства надевал, но каждое утро просыпался нагим. Раздеваясь ночью, того и не осознавая. Сейчас ему вряд ли кто-то что-то скажет, не маленький уже. Но все так же переживая за его здоровье, он закрывает ставни, когда господин засыпает, чтобы комната не простывала за ночь, а под утро открывал чтобы впустить новый день. На усмешку он лишь покривил лицом, не открывая глаз, и вновь уткнулся лицом в подушку в ожидании очередной убаюкивающей истории. — Расскажу тебе о Ханакахи, — сев немного удобней, мужчина начал рассказ, на половине которого его господин уже будет спать, но а пока он хоть и не подаёт вида, но внимательно слушает. И будет слушать пока разум сам не отключиться. — Цветки роз заполняют сердце и душу, заставляя тело расцветать, — что и требовалось доказать, не прошло и половины истории, а господин уже крепко спал, издавая тихое и мерное сопение. Лао Ён покидает покои, закрыв ставни. Уходит в свои покои отдыхать, набираться сил, наказывая стражам открыть окна по пробуждению Гури и отправлять гонцов за ним, чтобы не прошло и десяти минут бодрствования без его присмотра. Совсем недавно Император Мин вызывал его для того, чтобы тот усилил опеку над его сыном. — Сердце моё отцовское колет, как будто беду предрекает, даже мать Гури снилась, руки тянула, молю всех, чтобы это она ко мне руки свои тянула. Ён Юшенг хоть и не верил в бредни старика Мина и всячески его успокаивал, но кто он такой, чтобы спорить с волей императора. Следил лучше обычного, но стараясь не идти на перекор просьбам младшего Мина, который молил лишь о свободе от отцовских оков. Два взрослых мужчины, а ведут себя как дети, Император верит во сны, а его наследник бастует как подросток против родительской опеки.

***

Шли недели обучения манерам, языку и всему, что могло бы пригодится в покоях будущего императора, а в дальнейшем и на троне. Вайо каждый день вставала и кляла все вокруг, не забывая и себя. Обучение давалось с трудом, хотелось выть от этого всего: от обращения, лести и двуличия здешней богемы. Она совсем не вписывалась в этот рай на земле, она была рождёна для войны, скачек на коне по горе трупов, мяса и пыли с катаной в руке, но точно не для красивой жизни. Отец Вайо с детства воспитывал единственную дочь как сына, учил охотиться, убивать людей, если того требовалось, хитрить и остальным навыкам, которые должны была сгодиться на поле боя. Так и получилось, что к четырнадцати годам прекрасная девочка, стала прекрасным воином, даже успела с отцом сходить в дальний поход, рубила головы наравне с юношами-первогодками, иногда даже лучше, никто бы и не смел назвать её девчонкой. Язык не повернётся, если ещё дорога голова на плечах. В походе показала себя прекрасным воином, даже по прибытии домой получила какие-то почести от императора, но кому какая разница на твои награды, когда пришли захватчики, а император сдался без боя. Теперь она была лишь трофеем, подарком новому покровителю. Вот только пока все смиренно приняли свою учесть и ехали в повозках, Ксиао Фан Вайо, решившая до конца идти в отказ, шла пешком под конвоем из троих всадников, ни на секунду не прекращая брыкания и истошные крики. И с ними бы разобралась, если бы не предусмотрительные наблюдатели, понявшие эту особу на захвате, нацепили на ногу кандалы в половину ее веса. Нога была стёрта в кровь до мяса от постоянного трения. Двери в Ярибу отворились достаточно громко: — Быстрее, собрать троих, — голос был таким серьёзным и пугающим, что все мысленно начали молить святых духов обойти этой участи сегодня. — Евнух! — ещё громче заорал вошедший, опешивший евнух, не успел подорваться чем обрёк на себя такие крики. — Да, да, — он вскочил с места, спотыкаясь об собственные ноги, и уже склонился в поклоне. — Все услышал, скоро будут готовы, — помчавшись, даже не оборачиваясь на источник агрессии, к первым бросившиеся на глаза красавицам. — Евнух! — ещё пуще заливался, заставляя остановиться и дослушать до конца. Весь Ярибу замер от страха, не смея и вздохнуть. — Прямо сейчас, сию секунду. Троих мне, за все отвечаешь своей головой. Евнух после сказано лишь сглотнул, и боясь словить на себе взгляд зверя, удалился в купальню, в которой отмывалось пять девушек, не оборачиваясь. Девушек он застал как раз вовремя: две из них уже вытерли волосы, кто-то последний раз окатывался водой, натирался маслами. Не самые лучшие. Но сейчас от должен выбрать из них тех, кто не даст его голове покатиться по земле отдельно от тела. Взгляд упал на белокурую польку: «сойдёшь», — он схватил ее за руку и откинул за свою спину, в след за ней отправилась пышногрудая японка с испуганными глазами оленёнка. С неохотой в сердце, но за неимением других вариантов он схватил уже знакомую ему дикарку и быстро погнал их одеваться. Он бы ещё потянул с Вайо, она была не готова морально, вспыльчивая бестия, которой для конфликта достаточно было легкого косого взгляда в ее сторону, эта девушка могла с легкостью сама стать его палачом. Если бы не незаконченные водные процедуры оставшихся, не раздумывая бы выбрал любую, но не эту истеричку. Как и требовалось, через три минуты все в ряд стояли перед Ён Юшенгом. Правда пока две покорно склонили головы, одна все же трепыхалась и её приходилось держать. — Готовы, — с непокидающей паникой и дрожью в голосе вымолвил евнух. — Как вы и просили трое и прямо сейчас, — Лао Ён лишь кивнул и развернулся, покидая Ярибу, девушки сразу же двинулись за ним. Последняя до дверей шла в сопровождении евнуха. — Вайо, я тебя молю, пожалуйста, — говорил почти беззвучно. — Не дерзи, а то всех нас погубишь, — надеясь, на её понимание, он остановился в дверях, провожая взглядом свою воспитанницу. А в голове снова крутилось — «она либо приведёт меня к незримому богатству и новой должности, или её склочный нрав унесёт нас обоих обратно кормить рыб в пруду или червей в земле, не иначе». Желание есть отпало, кусок от вкуснейшего завтрака в горло не лезет, встанет колом и убьёт раньше, чем палачиха в государевых покоях. — Так, слушаем меня, — начинает Лао Ён обыденную речь перед покоями Гури, — Голову склони, — командует в сторону третьей, чуть повышая голос. Но она и не думает, как смотрела на говорившего, так и смотрит самым пристальным взглядом, почти прожигая дыру. Приняв её за непонимающего языка, он забил на неё, да и некогда разводить тирады, он лучше потом с евнухом поговорит и вынесет ему пару приговоров. — Головы опустили и слушаемся во всем Господина, он недоволен — вы мертвы, — сказал как отрезал, все трое замечательно услышали и поняли, но если у первых двоих это вызвало страх и эхом отдавалось в голове ещё тысячу раз, то у третьей глаза загорелись. Стража открывает двери перед девушками, в своей огромной постели уже нежится под лучами солнца Гури. Свет из открытого окна наполнял комнату, впуская новый день. Вот только сам сын ночи никак и не думал поддаваться свету, спал и спал, отказываясь вставать и начинать день. Даже завтрак забойкотировал, только рявкнул на слуг. Те так перепугались, что Господин заболел, что помчались к советнику Ёну. Гури уже неделю занимался самобичеванием, не спал, плохо ел, пропадал в своих думах в саду. Лао Ён как мог старался скрасить его одиночество, всегда был рядом, если тому захочется выговориться. Но Гури лишь молчал и смотрел в одну точку, скрестив руки за спиной.