Умереть, чтобы вновь родиться

Снова неделя заточения, снова он куёт для себя цепи, прячась от всех. Каждый восход приносит новые трещины, а терновая лоза порабощает новые участки нутра, обвивая нетронутые территории. В Ярибу снова затишье, никто не радуется, никто не счастлив. Плохо главному сокровищу империи — плохо всей империи. Даже отец Гури будто начал увядать: всегда бодрый старик, которому и его лет не дашь, с каждым днём мрачнел, мучая себя недугом сына. Со всех сторон света уже выехали лучшие лекари, но какой от них толк, если своим палачом Гури назначил себя. Лечить было некого, он был не болен, он был героем, который старался спасти окружающих от себя, такого убийственно ужасного, ценою собственной жизни. Он продолжал терзать себя, сколько бы Лао Ён с ним не говорил, сколько не убеждал, что все хорошо, хотя сам в этом был не уверен. — Ты все делал хорошо, ты прекрасный наследник, отец в тебе души не чает, — мужчина сидел у покоев в ночь, когда Гури снова не мог уснуть. — Девки штабелями ложатся, стоит тебе только взгляд поднять. Ты зря себя гнетёшь, — он убеждал Гури, что его ненасытность не порок, от которого они когда-то искали лекарство. Но у всего в этой жизни есть срок годности, вот и цепи, из которых рвалось чудовище, начали давать слабину, перетеревшись, зверь выбрался и снова потребовал наложниц и алкоголь. Теперь в Ярибу пришли с конкретной целью в лице Вайо. Мин Ион Гури никогда конкретно не говорил, кого хочет, сегодня был первый раз. Лао Ён хоть был и удивлён, но виду не подал, только радуясь, что господина хоть и не надолго, но попустило. Евнух же скрыть своё удивление не смог: как она, вылетевшая однажды оттуда, приглашена вновь? Из покоев если вылетали, то с концами, без права на возвращение. Девушке хотелось раствориться, провалиться сквозь землю, оказаться в том злосчастном водоеме и дать себе умереть. Она понимала, что в этот раз она не избежит участи всех наложниц. Такого позора она не переживёт, не при каких условиях. Сама себе не простит, сама себе жизни не даст. Был бы тут её отец, убил бы дочь сначала, а потом себя, вот настолько все было обреченно. Но, вопреки всему, не хотелось истерить, вырываться, кричать. Перед глазами вновь и вновь возникала ужасающая картина, как она держит труп и не может оторвать глаз от полусонного Господина, который одним взглядом заполняет гнетущую пустоту. Что делать она не понимала. Отчаяние. Пустота. Конец. Путь до покоев отдаёт болезненной тишиной, стража, которая не первый раз видит эту дикарку, пугается ауры, которую девушка развеивает. Это не сопротивление, как при первой встрече, не упокоение, как при второй, это не агрессия, как в третий, когда она в первый раз шла в государевы покои. Это отчаяние, пугающее отчаяние, непредсказуемое. Лао Ён, ожидавший её прямо у покоев, тоже был напуган, ему прихоть Гури уже перестала нравится, девушка, стоящая перед ним, не читалась, если раньше он мог с легкостью предсказать, с каким исходом выйдет та или иная наложница, то сегодня исход был один и он был не лучшим, но не для неё, а для наследника империи. «Погубит и не заметит», — промчалось эхом в голове. Он не стал ничего говорить, просто открыл двери, запуская. Гури сидел на подушках в углу, упиваясь алкоголем. Поглощая как воду. Долгие раздумья и самоанализ привели его только к одному: не искать похожих взглядом, воссоздавая все до мельчайших подробностей, а заглянуть в первоисточник. Оттого он позвал эту безымянную. Когда двери открылись, а она прошла, его сердце вдруг замерло, вся боль утихла, девушка казалась чём-то нереальным, придуманным им самим, воображение рисовало любовь его жизни и будущую госпожу империи Мин именно так, никак по-другому. Только что делать дальше? До такого его фантазии не доходили, отчаявшийся Гури и не предполагал, что когда-нибудь он сможет увидеть ту, кто заставит его сердце остановиться. — Прости, что заставил тебя быть очевидцем, — Гурии, к собственному удивлению, заговорил, да так спокойно, да такие вещи, — своего неконтролируемого гнева. Девушка слушала, голос пленял, снова заполняя пустоту внутри. Но поворачиваться и смотреть на источник звука не хотелось, поэтому она продолжала смотреть в одну точку. Она явилась воплощением всего самого наилучшего. Пролитые тонны крови, сотни убитых людей, выигранная война под её именем или целый мир — ничто, абсолютно ничто, не сравнится с тем, что она даёт ему, просто находясь рядом и одновременно так далеко, стоя у открытых ставней в свете заходящего солнца, и зарождающейся кровавой Луны. Гурии и слово сказать боялся, боялся, что это все-таки мираж, нарисованный его больной фантазией. Он продолжал пить и наблюдать за угасающей жизнью на лице одной несчастной девушки, для которой уже ничего не имеет значения, жизнь или смерть: стена, разделяющие эти два понятия, давно пала, пряча её под своими обломками; чей взгляд потух на его глазах, он же его и потушил, разрушая стену своими руками, возводя курган над её телом. Теперь в его жизни две Луны: истинная находилась в ‘досягаемости’ рук, а ложная, совсем маленькая и блеклая на ее фоне, располагалась где-то там, на небесном своде, вдали — не дойти, не добежать, рукой не дотянуться. Из-за угла в котором вальяжно, по-хозяйски расположился он раздалось еле заметное, почти беззвучное: — Луна сегодня такая красивая, — слова летали по комнате, отражаясь с одной стены на другую в поисках ответа. Тишина. «Настолько красивая, что можно умереть», — осталось неозвученным. Девушка так и стояла на протяжении пары часов, ощущая на себе прожигающий взгляд, который был предательский необходим, он заполнял её, позволяя хоть на немного забыться. Что-то подсказало ей уходить любой ценной, даже если придётся уходить с боем. Но, на удивление, никто ее не задерживал, она просто вышла, распахнув двери, Гури просто провожал её взглядом, все ещё боясь спугнуть. Ему было достаточно и того, что он пару часов пробыл в спокойствии и не мучался, настолько усмирился его зверь, что сам латал трещины в кувшине, который беспощадно бил ранее. Ушла, оставив за собой только хорошее: спокойствие и упокоение. Сон пришёл сразу. Лао Ён никогда не видел, чтобы из государевых покоев уходили на своих двоих без помощи, эта немая дикарка ещё и дверь сама открыла, почти выбивая её. Она зашагала в направлении Ярибу, он просто махнул рукой, чтобы её сопроводили, а сам решил зайти проверить, боясь худшего. Гури сладко спал в том же месте, в той же позе, в какой он его видел, когда принёс алкоголь. Решив не беспокоить, тихо прикрыл двери и удалился, оставляя господина в царстве морфея. На следующий день по наблюдению Правой руки Юшенга, Гури цвёл как лучшие цветы в саду, да и сам Гурии все ещё чувствовал упокоение, которое ему подарила та немая девушка. Решил для себя, уже на трезвую голову, что если она его спасение и укротительница сидящих внутри демонов, то он не будет тянуть времени, а сразу прикуёт её к себе. Так и произошло, на протяжении всей следующей недели она вечерами посещала покои, пока хозяин не засыпал сладким сном. Она молчала и просто смотрела куда-то, все ещё ощущая отчаяние, хоть внутри и было тепло и уже совсем не пусто. А он говорил, рассказывал все, он ощущал себя живым, даже если она молчала и не поддерживала диалог. Да пусть даже не слушает, только рядом будет. — Пожалуйста, ответь мне хоть раз, — он умолял, ранее он говорил ей, что собирается сделать её своей женой незамедлительно. Он мог и не получать ответ, но почему-то очень хотелось сделать это обоюдным решением, он отчётливо чувствовал, что в этих неясных отношениях, которые у них выстраивались уже неделю, счастлив не он один, пусть Вайо и молчала, но она была спокойна, иногда даже смотрела на него самыми красивыми глазами, а один раз на его историю из детства легонько улыбнулась. — А потом можешь молчать хоть всю жизнь. — Убей меня, — она говорила тихо и спокойно, поворачиваясь к нему. — Я так устала, — единственное, что она могла сказать. Перед глазами постоянно маячили отец и мать, особенно отец, который в стыде за собственную дочь, которая не смогла оправдать его ожидания, катаной вспарывает себя, и смотрит прямо на неё, замирая в немом крике и давясь собственной кровью. — Не могу, иначе я умру, — опешивший мужчина выпалил то, что первое пришло в голову, он впервые услышал её голос, он был далёк от его представления. Евнух уже неделю ходил счастливый, всем говоря, что это его воспитанница претендует на престол, что именно она обосновалась в государевых покоях. — Спасибо, что мы не кормим собой рыб с червями, — каждый раз говорил он почти про себя, когда встречал её у Ярибу, куда она всегда возвращалась сама. Многое менялось, ожил наследник, главное сокровище чувствовало себя хорошо, а значит и вся империя пышно расцвела после долгих холодов. Гури занимался делами, продолжал помогать отцу, напитываясь жизнью по вечерам, он выплескивал все днём. Вечером снова приглашая Вайо, чтобы та просто молча наполняла его, снова давая успокоение и силы. — Присаживайся, — показал он рукой за маленький столик, который был уставлен яствами. — Давай поедим, — улыбка Гури растягивалась на все лицо, он расцветал рядом с ней, улыбался, веселился как маленький ребёнок, он был окрылён любовью. Девушка прошла, села на одну из подушек, сегодня она была приветливее обычного. Аура, которую та излучала, больше не выла от отчаяния. Отпущение. — Вот, попробуй это, — он подкладывал ей все новое, он был счастлив, неимоверно счастлив. — А это лучшее вино из моей коллекции, — он наполнил два кубка из стоящего рядом графина. Сейчас, когда она просто сидела рядом, он был готов отдать ей все, чтобы она не попросила, все было бы у неё в ту же секунду, неважно какой ценой. Даже если придётся всю империю своими руками выкосить, он покорно сложит все головы перед её окнами. Но она ничего не просила, продолжала молчать. Гури заваливал её подарками, в десятки, сотни, тысячи раз лучше всех вместе взятых, которые он когда-либо кому-то дарил, каждое новое украшение превосходило предыдущее. За это время она могла насобирать целый гигантский сундук, если бы хоть к одну подарку она притрагивалась. Все стояло в новых покоях нетронутым. Отец, возникающий перед глазами, разносил все своей кровавой катаной. Вот он и сейчас уходит в соседнюю комнату, за прекрасным, но самым простым подарком. На аккуратной красивой верёвочке расположился кулон без каких-либо камней, обычный полумесяц из самого обычного металла, из которого куют оружие. Гури думал, что это куда больше ей подойдёт, он сам прекрасно видел ее контраст со всем здесь. С улыбкой нашкодившего ребенка он подкрался сзади к девушке, которая так и сидела в одной позе, не двигаясь. И вот на прекрасной шее уже красуется идеально подходящий простой кулон. — Подойди посмотреть, — он показывает в сторону зеркала, а сам садиться на своё место. К его удивлению, она услышала, встала и отошла посмотреть. Улыбка спала с лица, чувство испуга накатило из ниоткуда, все было спокойно, но что-то заставляло напрячься. Бокалы, еда, все было прежним. За неимением другого варианта, он быстро поменял свою тарелку с тарелкой Вайо, так же сделал и с бокалами, забирая ее себе. В сердце что-то начало колоть, лоза натягивалась, заставляя вспомнить ту боль, которая совсем недавно правила над ним. Вернувшись, девушка, легонько кивнула, ей действительно понравилось украшение. Перед глазами Гурии вновь прекрасная картина: далекая Луна освещает его собственную Луну, которая так близко, такая прекрасная и светится ещё лучше и ярче той фальшивки со звёздного неба. Он тянется к кубку, и, не в силах оторваться от неё, делает глоток, забывая обо всем на свете. Она, по его примеру, улыбается искренне, и отпивает из своего кубка. Он влюбляется вновь, теряясь и утопая в ней целиком. Она ставит кубок, поднимая глаза, в уголках которых уже скапливаются слёзы, слёзы счастья, слёзы свободы. Отпущение. — Спасибо тебе, я знала... — яд, который неясно откуда она достала, убивал её, как она и планировала. Она знала, что он заподозрит, она считала его умнейшим. Она не смогла бы причинить ему боль. Она закрывает глаза, а тело падает. Гури не успевает ничего понять, он вскакивает, просто перешагивая стол, поднимая и укладывая на свои руки Вайо. Осознание приходит не сразу, но все же пелена падает, показывая реальность. Суровую реальность, обречённую. Он взвывает волком, трогая шею, руки, пытаясь нащупать пульс, хотя бы слабый, хотя бы какой-нибудь. Ничего. Отпущение. Лоза затягивается, заставляя выгнуться, троекратная боль возвращается, но он её будто игнорирует, трясущимися руками пытается привести свою любовь в чувства. — Пожалуйста! — кричит. — Нет я тебя прошу, очнись! — сильные руки сжимают хрупкую девушку с нерушимым стержнем. — Луна моей жизни, не уходи, не оставляй меня. Все. Дальше не нужны слова, он просто воет раненым зверем, даже демоны внутри бояться. Слёзы катятся, а руки прижимают к себе хладное тело, слегка укачивая. В минуты крика в голове становится оглушающе тихо, пазл складывается, все встаёт на своё места. Он её убил, как она и просила. Он убил, а она только поблагодарила. Крик становится громче, слышат все, за дверьми уже начали собираться люди, но все боялись зайти. Силы покидают, она уходит, забирая с собой все спокойствие и умиротворение. Ничего дальше не будет. Все вернётся назад, каждая минута будет убивать и разрушать изнутри. Он дрожащими руками относит любовь всей своей жизни на кровать, а сам срывается, продолжая заходиться в самом громком крике, полном отчаяния и боли. Он переворачивал все содержимое комнаты, бил и разрушал все вокруг, он ничего не видел и не желал, все, что можно было сломать, он ломал, не щадя рук. Он прошёлся ураганом, вымещая всю свою злость, единственное к чему он не посмел бы притронуться — это к покоям, в которых так красиво лежит его главное сокровище. Остальное не имеет смыла, мир потерял краски, все окрасилось в чёрный и серый. Все силы иссякли, больше нечего разрушать, разрушено все, он. Остался один он, но собой он тоже займётся. Он падает на колени в середине разрушённой комнаты, такой красивой в лунном свете, даже сейчас ему кажется, что Луна, которая его освещает, светит не из окна, а освещает с кровати, но сейчас она ещё дальше чем та, которая на небе. Лоза натягивается, цветы расцветают, Розы разрывают кожу, боль. Боль. Боль. Боль. Нечем дышать цветы заполонили все, любимые когда-то Розы убивали. Он издал последний нечеловеческий, неживотный рык. Лао Ён, стоявший за дверью, не выдержал и ворвался, наплевал на все. Два тела среди разрухи, одна точно была мертвой, а второй хоть и живой, но явно этому не радующийся. Прошло три дня с момента, когда Луна больше не выходилоана ночное небо, Гури увядал, он просто тихо умирал, ни слова он больше не вымолвил, просто смотрел в одну точку. Никто не мог отвлечь его : ни мольбы отца, который сам был готов жизнь отдать за его сокровище, ни Лао Ён, всегда находящийся рядом. Никто. Он никого и не видел больше, перед глазами увядающие бутоны, и его Луна, тянущая руки. Всё. Миллионы лекарей уже прошли через его покои, но только пожимали плечами, физически совершенно здоров, проблема крылась далеко не в телесном недуге, болело сердце и душа, плача по любви, которая покинула его, забирая все, чем награждала. После заключений лекарей Император Мин отправлял их на Казнь, казнены были почти все, кто был в тот день рядом или хоть как-то пересекался. Вот уже как три дня вся империя молчала, главное сокровище империи умирало, и вся империя умирала с ним. Окончательно поседевший мужчина, вернувшийся к своему исходному цвету, сидел рядом с покоями, не отходя ни на секунду уже три дня. — В каждой жизни, — Гури заговорил, иссохшиеся губы трескались, просто оттого, что тот открыл рот, — я обязательно найду тебя вновь, чего бы мне это не стоило, истинная Луна моей жизни. Лао Ён подорвался с места, через секунду уже стоя перед господином, который захлебывался слезами и кровью, в перемешку с увядшими цветами, которые так мешали, не давая спокойно дышать. Лоза разорвала сердце на мелкие части, он умер в самых страшных муках. Лао Ён умер вместе с ним, он наблюдал за господином, который захлёбывался собственной кровью и ничего не мог сделать. В День смерти Мин Ион Гури, когда на империю упал мрак, впервые за долгое время на землю обрушился величайший раскат молнии, который был таким мощным, что освещал ночь как в полдень самого ясного дня календаря. Раскат бил двадцать один раз, люди боялись, что это конец всему на свете. Простолюдины, считавшие Гури богом, после его смерти решили, что пришла и их расплата. Спрятавшиеся по домам люди, тряслись. Один Ён Юшенг стоял и наблюдал за всем из любимого сада Гури. — Помнишь, я тебе рассказывал прекрасную историю, под которую ты всегда сладко засыпал, так и не дослушав до конца, — обращался тот к раскатам и грохотам молнии. — Дай же мне закончить свой рассказ. Канакахи — болезнь, когда цветки роз заполняют сердце и душу, заставляя тело цвести и расцветать. Это болезнь, которая возникает только у тех, кто безумно влюблён, кто любит без остатка. И вот цветки уже не кажутся такими прекрасными, а раздирают все внутри, разрывая в клочья, своими бутонами вытесняя органы. Прекрасные цветы становятся прекрасными убийцами. Причиной активации болезни становится разбитое сердце, — мужчину освещает уже шестой по счету раскат, он тяжело вздыхает. — Прости меня, что я не уберёг тебя, я не справился со своим единственным предназначением, я ещё послужу твоему отцу, ему сейчас как никогда плохо, а потом отправляюсь искать тебя в другой жизни, и буду служить тебе ещё лучше, — Ён Юшенг обращался в двенадцатому раскату. — После того как человек задыхается цветами и умирает он перерождается в природное явление, показывая всем свою любовь. Восемнадцатый становится самым громким, будто в ответ завывая. Лао Ён просто продолжает смотреть, умирая вслед за своим господином. Империя Мин потеряла все. Главное сокровище скончалась, Император умрет через год, не выдержав разлуки с единственным и любимым сыном, а на смертном одре запретит кому-либо из его отпрысков вставать на престол. — Если мой любимый БаоБей не смог стать императором, то никто не станет. Так, Мин Танти Сен Джан Хей Ей Дженсы Зи Хао Зенг Гуанг Джан Джи Ион Гури завершил великую династию Мин, умерев. Прекрасного, заведомо великого правителя сгубила любовь, не давая и шанса испытать счастье Императорского дела, счастья женитьбы, счастья отцовства.

В чистоте обитает великий свет и радость, мир и терпение, а в блуде обитают печаль, уныние, ненасытный сон и густая тьма.