Умереть, чтобы вновь родиться

Не потому люди губят людей, что одни опричники, а другие земские, а потому, что и те и другие — люди!

Перо с ненавистью царапает бумагу, выводя строки: буква за буквой, слово за словом, заполняя лист краской и ненависть. Нудный старец пытается научить понятным и глупцу вещам, а все для чего? Таков указ отца, неоспоримый указ, доставляющий немало хлопот молодому мальчишке. В нем бурлит жизнь, а он сидит в заточении и что-то заучивает, он знает наперёд все, что ему скажет названный учителем старик, каждый день одно и тоже, он будто по старости своей забывает, что уже сотню раз повторил это. Но перечить отцу юноша не в праве, поэтому рвет бумагу со злостью и силой, выкидывает и начинает заново. Отец суровый, ну а кто добрым будет в такие времена? Нельзя давать слабину даже собственному чаду. Но батюшке мальчишка благодарен, отцовская строгость даровала его духу кованные из стали латы, ничем не пронять его. Он из семьи боярской, отец на службе государевой уж четверть века ходит, двух царей застал: недавно почившего отца с пять лет, наверное, и его наследника. Один лучше другого. Никто не удивлён суровостью младшего: каков отец, таким и сын будет, голов рубит не меньше, а даже больше, но с умом, в отличии от предшественника, что меры не знал, и на том ему благодарны. Он помнит того ещё с пелёнок, был ему чуть ли не нянечкой, в мячи деревянные играл, со свои так не вОзился, как с Искреном, таково имя нынешнего царя-батюшки. А сейчас отец в почете ходит, правую рукой величается, никого ближе него государь не подпускает, всех на вытянутой руке держит. Тому всего двадцать третий год, а он умнее отца своего как в делах житейских, так и в правлении государством, за пять лет успел много дел подправить, сам, без помощи всего боярского совета. Оттого-то отец так строг в учебе был, хотел, чтоб и его сын таким был, так же мыслил не по годам, хотел, чтобы тот во всем равнялся на царя-батюшку. В свою очередь, Вратислав и слышать не мог о том, ненавидел, хоть ни разу и не видел, жил с матерью поодаль, за чертою, в селе мало кому известном. Не переносил, письма рвал, как только имя его видел, в отказ шёл, уж больно ему хотелось своей жизнью жить. Какого было его разочарование, когда матушка сообщила, что тот скоро на службу к царю поступит по велению отца, бесновался пуще девы дурной. Там он точно этого «идеала» избегать не сможет, сложно служить тому, кого ты ненавидишь. Но отъезд уже назначен, пара дней осталась. — Царь-батюшка, — мужчина начинает разговор из-за спины, пока Искрен навис над бумагами. — Скоро сына на службу к вам привезу, не откажите в чести принять его. Воспитал, выучил, всю науку освоил, учитель хвалит, молодцу уж восемнадцать, пора и на службу к вам, Государь, идти, а то боюсь, от рук отобьётся в селе под материнским крылом. — Дядюшка, отказать вам в этой просьбе права не имею, — не отрываясь от бумаг, отвечает юноша. — Спасибо вам, Государь, — отвешивает поклон в пояс, — век служить буду. — Служи-служи. — Час уж поздний, может спать отправитесь, дела подождут. — Ты иди, дядюшка, я ещё посижу, подумаю. — Как будет угодно, — отходит спиной назад, оставляя мужчину в свете свечей посреди кипы докладов из сёл. он мало похож внешне на батюшку: отец выглядел пугающе-отталкивающе, лишний раз смотреть народ боялся, от этого глаз оторвать не могут; черноволосый молодец с коротко стриженной бородой, вопреки всему, среди всех длиннобородых он один терпеть этого не мог, но от традиций не отказывался. Только когда дверь закрылась, он отодвинулся от бумаг и облокотился на спинку. Видел ли он хоть раз этого сына, и знал ли вообще? В этих раздумьях сон и пришёл, застав уставшего царя-батюшку на стуле за столом. Пришёл день отъезда, и как бы Вратислав не сопротивлялся, как конь встающий на дыбы, люди уже приехали, а вещи давно собраны. На пороге уж стоял, вцепившись в мать, как за спасательный якорь, но она отрывала от себя сына. Даже бороду на голо обрил, зарекшись ни за что её больше не растить, пусть казнят или выгонят, но стоять на своём будет. Никто его не переубедит, даже гнева отца не боится, а сам надеется, что тот разозлится и обратно отправит, подальше с глаз своих. Завидев в темноте сумерек очертания града, бесы, сидевшие внутри, начали биться наружу, желание выскочить и пуститься в бега уже начинало граничить с реальностью, все мутнело в глазах, они заливались смесью гнева, ненависти и густой крови со слезами горечи, он никогда не хотел идти по отцовым стопам, не таков его путь, не хотелось ему гнить рядом с подолом царя-батюшки, тем более прислуживать. Его уже встречали отец и пара близких ему бояр, тот заметно постарел, светло русые волосы окропила седина. — Здравствуйте, отец, — выплюнул молодец со всей злостью, которую копил. — Ама, это твой сын? — удивился один из стоящих позади пузатых дядь. — Что ж он совсем на тебя не похож? Волосы вьются, — какой-то мужчина пустил руку в волосы парня, перебирался в пальцах мягкие пряди, — так и чернее ночи. — В мать пошёл, — он похлопывает сына, замечая белёсу кожу на щеках. — Вратислав, где борода? Мать писала, что ты ещё два года назад обрастать начал Ты хочешь гнева государя? — отчитывает отец, а тому мёдом по ушам. — Обрил, — продолжает дерзить. — А он у тебя с характером, приживётся ли тут? — Приживётся, — поворачивается в сторону открывшего рот, — совсем тебя мать распустила, я-то тут тобой займусь, — говорит он, уже сверля взглядом отпрыска. — Государя нашего лишний раз ты не испытывай, он может показаться добрым с виду, но отцу своему в жестокости не уступает, — припугивает его второй из-за спины. — Устал с дороги, где спать буду? — игнорирует все, что ему наговорили. — Пойдём, государь тебе покои выделил, отблагодари его потом, — и не подумает, много чести одному царю. Покои как покои, его комната намного уютнее, тем более благодарить не будет. Кровать кроватью: присел, прилёг, все не так и все не то, хоть об стену голову расшиби, уснуть не сможет. Царь-батюшка тем же страдал, сон был короток и совсем не постоянен. Вставая в полуночь, идёт на излюбленное им с детства подобие балкона, смотрит и любуется. Луна светит, душу радует. Луна радует куда больше слишком яркого солнца, ни какого в нем толку, слепит, жжёт, так ещё и красоты, если она есть, не видно, не то что Луна, она охлаждает голову, приводит в чувство, так ещё и красивее всего на свете. Не один он ею любуется, под его балконом выход на крыльцо и в палисадник, а там стоит дева, первый раз им виданная, неужели чью-то жену не признал, или из гарема кто сбежал. Начал приглядываться, густая копна вьющихся волос опущена чуть ниже плеч, переливалась в свете лунном, да так красиво, с луной та в паре работала, на плечи накинуто что-то вроде накидки, которую придерживают две руки, или может себя греет, а руки-то... Ну прелесть: пальчики длинные, аккуратные, белая кожа ещё белее становиться и так контрастирует с чёрной вышитой накидкой. Замечает, что дева босая стоит, уж не май месяц так разгуливать, и что-то внутри хочет отругать за такое разгильдяйство. — Дева прелестная, ты ж чего босая стоишь, ножки околеют, — говорит немного с игривыми нотками, в пол голоса, чтобы не разбудить давно спящих. Голова внизу оглянулась. Поняв, откуда идет голос, Вратислав голову вполуоборота поднимает, давая царю понять, какую дурость он сказал, открывает вид на точеное лицо, на которое смотреть и смотреть, и хоть на лице оскал недобрый, Луна этого сына красивым делает, подчеркивая скулы и линию подбородка, царь-батюшка взгляда оторвать не может, любуется, может и не дева он, но красив. Ничего не ответил Вратислав, махнув головой, развернулся и ушел, скрестив руки на груди, все ещё придерживая накидку, оставляя царя-батюшку в недоумении: что это за красота такая харАктерная у него во дворце появилась? Не ребёнок уже, высок, точен, глазки чуть с прищуром — миндалевидные, с наглым проблеском, брови соболиные дугой, полные губы, яркие, пунцовые, каким любая боярыня позавидует... Всем видом своим напоминал он мальчиков-наложников, которых много при дворах восточных владык, которых и на Русь привозили. Может и он какая игрушка заморская? Весь остаток ночи размышлял царь, найти бы этого наглеца лукавого иль разузнать о нем побольше, может молодой посол откуда. Интерес разгорелся и даже на восходе не думал утихать, не давая спокойно уснуть. — Вратислав, время к полудню идёт, — в покоях уже в третий раз появляется отец, — вставай, кому велю, вот оборванец, — он слышит, но ещё больше кутается, изводит отца, все своего добиться хочет. — Всё, ты на службу вышел, это тебе не мамкино крыло, тут надо работать, — срывает одеяло, — и соблюдать режим. В ответ на него смотрят глаза, полные призрения и ненависти, отец даже пугается, но виду не подаёт, сам делает лицо ещё более озлобленным, будто играя в гляделки, но здесь он сыну явно проиграет. — Оделся быстро, жду тебя внизу, пойдём к царю-батюшке на поклон, знакомить тебя с ним буду, — сдаётся первым, стоять под этим испепеляющим взглядом совсем сил нет. — Он — Искрен Игнатич, если ты забыл, — говорит, уже захлопывая дверь. Сборы не долго длились, он надел самый расшитый наряд своей матери, который упаковал ещё дома. Гениальный, по его мнению, план: выводить теперь не только отца, но и государя. Даже какие-то цепки у матери умудрился стащить, бусы жемчужные украшали шейку, поверх он надел накидку в которой приехал, застегивать не стал, не зря же наряды подбирал. — Матерь божья, Вратислав! — у отца отпадает челюсть, он уже собирается замахнутся на сына, как пора заходить в зал, государь ждёт. — Застегнись, мы потом с тобой поговорим. И бровью не повёл, пошёл следом за отцом в открыты двери, потешается над батюшкой, чьё лицо в пунцовый краситься, горд собой как никогда, головы не поднимает, смех скрывая. Отец показывает рукой сыну стоять, а сам чуть ближе к столу цареву идёт. Наклоняется, что-то говорит, на что Искрен головой кивает. — Царь-батюшка, вот он, сын мой, — грубо акцентирует на слова «сын», показывая рукой на стоящего поодаль мальчишку в бабьем летнике. — Вратислав прибыл на службу к вам, будет служить, как я вам служу, честью и правдой, — тот голову вскидывает, вдоволь насмеявшись, но накатывает новая волна, как слова про честь слышит. Ухмыляется и ловит на себе бегающий изучающий взгляд того, кто за столом сидит в окружении пяти пузатых дядь, понимает, что вчера, оказывается, с дамой его именно он перепутал. Улыбка с лица спадает, Вратислав бросает на него недобрый взгляд, пока отец что-то продолжает болтать. Искрен, только взгляд вчерашний увидев, понимает, что это именно тот босой-красавец, долго мучиться не пришлось, все известно стало. Он тоже праву руку не слушает, изучает, бусы замечает, ни на ком и никогда они так хорошо не смотрелись, как на тонкой шее мальчишки, копна вьющихся волос на солнце блестит, совсем не так красиво, как при Луне. Очухивается, как только слышит смешки за спиной, смотрит на стоящего отца этого Чада, а тот уже и не знает, куда деться от позора, мужчины пускают шутки в адрес мальчишки, который только лишь скалиться, но явно не из-за обидных слов. — Ещё слово в адрес его сына я услышу, — разворачивается и смотрит на бородатых шутников, — казню каждого, а семьи по миру пущу, — мужчины замолчали, с царем шутки плохи, а с тем, кто ему дорог, ещё хуже. — А вас с отцом на ужин со мной приглашаю, — смотрит прям на молодого парня, — Вратислав. Имя ему нравится, необычное, как и у него, видимо их отцы оба против обыденности были. Вратислав склоняет голову, и ждёт, пока отец команду уйти даст, все давит на него здесь, особенно те мужи, что поодаль, ужасные деды, всех бы своими руками придушил. Но собой доволен, отец на грани, человека, трясущегося за свою честь и авторитет, смешки в спину больнее ножа режут. — Слышал, что сказал? — стоит дверям за их спиной закрыться, как прилетает ему затрещина отцовская. — Дурость свою спрячь, я чтобы этого наряда больше не видел, иначе тебе головы не сносить. Молчит и виду не подаёт, ведь все идёт по его плану, голову уж сыну он не отрубит, а вот к матери от стыда отправить может, правда понимает, что той несладко придётся. Хлопает дверью в свои покои перед носом отца, тому только уйти остаётся. Снимая с себя все побрякушки, задерживает взгляд на бусах и серьгах, перебирая в руках по очереди, все остальное уберёт, но от них не откажется. Уж больно неудобно ему было в матушкином наряде, жмёт, хотя сам себя хвалит, идея была отличная. Переодевается в свою одежду, окутывая шею бусами, а пальчики увешивает парочкой перстней. Любуется, завидует он девушкам, что столько у них есть столько прелестей, чего ему якобы не позволено. Должен ли он вообще идти на этот ужин, уж больно не хочется на этой показухе появляться, и участвовать в этом совсем не хочется. Время близиться, а отца все нет, Вратислав не знает, радоваться ли. Решает сесть за краски с карандашами, отвлечься, рисунок очень увлекает его с самого детства, заставляет полностью погрузиться в процесс и не думать о всем внешнем мире, именно этим он и планировал заниматься всю свою жизнь, рисовать у себя в селе пейзажи, да горюющую матушку. Нет, даже это сейчас его отвлечь не в силах. Не выдерживает и выходит на поиски отца, но чуть ли не сбивает с ног боярина, который в первый день за капну его схватился, так ему и надо, будет знать, как руки распускать. — Убить решил? — трёт руку, по которой, видимо, уж очень сильно прилетело. — Отец твой прислал проводить тебя. Куда собрался, где бы я тебя искал? — начинает повышать голос, если до этого Врати собирался извиниться, то после этого точно не станет. — Кто вообще тебе разрешал выходить, глаза свои узкие пошире открывай и впредь головой думай, — кулаки сжимаются, но виду он не подаёт, продолжает смотреть с высокомерием. — Пошли. Боярин, поняв, что сколько бы он не распинался, тот и слова не скажет, идёт с надеждой, что за руку тащить не придётся. — Заходи, дурака не строй, а то мигом вылетишь отсюда, — открывает дверь и рукой подпихивает медлительного парнишку. — Невиданный глупец, как и отец, собственно, — говорит уже в закрытые двери. Сидит за столом молодой мужчина, называемый царем-батюшкой, в одиночестве, Вратислав оглядывается на дверь, с места не двигается, отец и здесь его бросил. — Заходи, садись, чего встал в дверях, — он смотрит на него, а у того глазки бегают, как у котёнка напуганного, неужели боится? — Не бойся, не убивать же тебя позвали, а поесть. — Кто сказал, что я боюсь? — отмирает, дергает головой и идёт не спеша к столу накрытому, еды много. Неужели он один столько съедает? Садиться в самый дальний от Искрена конец. — Отец твой занят, не сможет прийти, — все ещё изучающе смотрит на парнишку, как все-таки красив, замечает, что уже другая одежда: белая рубаха с вырезом, открывающая вид на бледную кожу, виднеются ключицы, тонкая шейка, украшенная как у девы какой, но кадык выдаёт хозяина, даже он красив, не портит, а только украшает. — Кушай, — а вот у самого что-то аппетит пропал. Наблюдает, словно хищник, как тонкая ручка с перстнями тянется к ложке. — Украшения любишь? Бабьи побрякушки? — привыкший к тому, что с ним все на «вы», с уважением, Искрен, совсем не готовый видеть высокомерный взгляд, полный призрения, удивляется, когда на него смотрят, как на свинью в луже грязи. Гость молчит, чем изводит. — Люблю, — бросает и дальше, словно и не с царем разговаривает, продолжает еду накладывать из общей посуды. — От чего ты так недоволен? — непокладистость парня, очень цепляет, он как необузданная лошадь. — С чего вы взяли, Царь-батюшка, я всем доволен, — сам скалиться и терзает кусок птицы. — Смотри на меня, когда с тобой разговариваю, — рычит, показывая, кто тут главный, этому дикому зверьку. — А вот выглядит, будто все тебе здесь не так, разве твой отец к тебе не добр? Иль может живешь ты плохо? — начинает диалог сам с собой. — Да вроде нет, одет хорошо, спать есть где. Иль может кормят плохо? И снова не туда, совсем уж ты не выглядишь обделённым. Вон как уплетаешь птицу, — сам не понимает, к чему ведёт, но он получает, что хотел, на него смотрит пара глаз, только вот понять не может, что кроется за этим взглядом, о чем же думает малец. — Иль может я тебе не мил, служба не по нраву? — взгляд изменился, будто поймал ребёнка, который что-то своровал с отцовского стола. Он попал в точку. Понимая это, он замолкает, вспоминая себя, когда ему самому все было не особо нужно. — Вратислав, значиться, и к чему же твоя душа лежит, ежели не к службе? — приходит в себя, только когда слышит своё имя, тон царя изменился, и он не понимает, хорошо это или плохо. Он совсем запутался, как он смог определить, неужели для него все как открытая книга? Набравшись сил отвечает: — Мне нравится рисовать. — И далёко ли ты собрался со своими каракулями? Как жить-то будешь, на что? Не припомню, чтоб художники на нашем веку жили хорошо, — Искрен для себя уже решил, чем бы этот малый не занимался, он его никуда не отпустит. — Всяко лучше, чем заниматься нелюбимым делом, — без дерзости отвечает парень, он бы действительно был готов жить на гроши, если только будет хватать на карандаши и бумагу. — Тут с тобой я спорить не буду, — не в силах просто. — Давай решим с тобой так, будешь при дворе картины писать, давно хотел карту владений своих, зарисовки объектов со слов разведки, иконы, если придётся, мне без разницы особо, но работать будешь, я лентяев терпеть не буду. Такова твоя служба будет, понял? — он не отрывал глаз от царя-батюшки, не понимая, может он спит и ему снится чудный сон, где все складывается хорошо. — Понял, Царь-батюшка, — утыкается в тарелку перед собой. — Завтра начнёшь работу, — отпивает вино, разводя руками, — С отцом твоим я сам поговорю, он уж мне перечить не будет, — при словах об отце лицо, и так опущенное, опускается ещё ниже, будто прячется. — Чего же ты поник ещё больше, я понять не могу? Чем на это раз ты не доволен? Может тебе лапоточки ещё подарить, чтоб босой больше не ходил? — щеки заливаются румянцем, так хочется ему сейчас в глаза посмотреть, не в силах удержаться, встаёт и за пару шагов преодолевает расстояние. Поднимает его голову на себя, удерживая за подбородок. Вид открывается прекрасный: пунцовые щечки в цвет пухлых губ, глазки узенькие, хитренькие, а лицо обрамляют чёрные волнистые пряди, которые падают на руку Царю-Батюшке, нежно обволакивая, как пески зыбучие. — Чтобы я такого больше не видел, погода обманчива, околеешь в миг, захвораешь. Лекаря ещё беспокоить придётся, — оторваться не может от такой красоты, красивее любой барышни, которую он хоть раз видал. — Понял? — легко кивает вместе с рукой. Воображение заставляет подумать, что малец на манер кошки ластиться к нему. С неохотой отрывается и плетётся к своему месту. — Ну, раз все понял, то иди, если наелся, — не успевает тот присесть, как мальца и след простыл, увидел только, как копна за дверью скрылась. Выдыхает, ночь будет долгой. Развалившись, начинает насвистывать какую-то знакомую с детства мелодию. Незнавший любви ребёнок до сих пор помнит женщину в возрасте, которая относилась к нему, как к родному сыну, рассказывала сказки в тайне от всех, напевала ту самую колыбельную, хоть он был тогда совсем мал, но её силуэт и эту песенку запомнил и не позволяет себе забыть. Дни шли как и обычно, он занимался своими делами, стараясь не думать о мальчишке. Единожды вспомнив о нём, спросил у его отца, как там продвигается его работа над картой территорий. Отец воспринял эту новость в штыки, малец целую неделю слушал одни и те же монологи: — Вратислав, какие рисунки, какие карты, ты что ему там наговорил? Служба должна быть службой, что за вольности! Мамка совсем тебя там распустила, ничего от мужика не осталось. Все летело мимо ушей, он рисовал, отрываясь на сон и еду, забывая обо всем другом. Смирение пришло на второй неделе, молчание сына просто не позволяло продолжать, больше не за что даже было зацепиться. Прошёл месяц с момента их обеда, он видел Врати лишь пару раз, но не решался отвлекать его, он всегда был чём-то увлечён. Слушал наставника, которого в скором времени должен был полностью сменить, или рисовал, будто с головой уходя в рисунок целиком, не замечая ничего вокруг себя. Искрен лишь периодически отдавал указания, пополнять его ресурсы лучшими карандашами и красками. И каждую ночь он думал о вьющихся локонах, тонких ручках — веточках. Спать становилось сложнее день ото дня, он и не сосчитает сколько он пропустил часов отдыха. Отужинав, он уже был в своих покоях, долго не задерживаясь за бумагами как обычно, сегодня голова не соображала совсем. Выйдя на балкон, он почувствовал волну холода, окатившую его, приятную, приводящую в чувства, но, видимо, не до конца, раз он снова ищет кого-то босоногого внизу. Терпение лопнуло, сил не хватает, хочется посмотреть на мальчонку прямо сейчас, этот дурной поступок не терпит отлагательств. Он выходит из своих покоев в надежде, что никого не встретит на своём пути, но как назло мимо проходит один из бояр, которого он всегда просто звал Егорой, у него к нему было мало уважения, его отец служил хорошо, что не сказать о сыне, от того отчеством он его не баловал, считал, что это опорочит имя отца. — Царь-Батюшка, — мужчина лет тридцати, отвесил поклон и натянул наигранную улыбку, которая так всех раздражала. — Вам не здоровиться? Вы же говорили, что спать пойдёте. — Приведи-ка мне Вратислава, — не важно что и кто подумает, ему надо было его увидеть прямо сейчас. — Так час уж позден, Царь-Батюшка. — Приведи его сюда, — начинает рычать на не понимающего, вот он тот, кого все бояться, начинает просыпаться. Улыбка быстро покидает лицо стоящего напротив. Он уже быстрым шагом начинает удаляться, как в спину ему прилетает, — Пусть карту захватит с карандашами. Искрен заходит в покои и садиться за стол, растекаясь на нем, глубоко дыша. Успокаиваясь. В страхе лишиться головы Егора быстро добегает и без стука врывается в уже знакомую дверь. Запыхался, все-таки вес солидный, не для пробежек, слава богу он застал мальчонку за столом, а не в кровати. Врати смотрит на него непонимающе, с нарастающим презрением, мало того, что отвлекает, так ещё и без стука ввалился в его покои. — Карту в руки и к царю, — немного отдышавшись добавляет, — бегом. Вдыхает и выдыхает, просит сил да побольше, смотря куда-то вверх, не тушуется, берет нужные фрагменты, которые уже готовы и проверены, что можно было бы показать, и прихватывает то, над чем ещё работает, чтобы показать, что балду не гоняет, а трудится. Карта, которую захотел повелитель, большая по масштабу, поэтому он рисует частями, чтобы уместить на столе. Выходит, оставляя боярина одного, он в его сопровождении точно не нуждается. Уже через две минуты стоит перед дверью, немного опасаясь, вдруг тому не понравиться или может он хочет его отругать за медлительность в работе, вдруг ему карта нужна уже сейчас. Стучится. — Заходи, — открывая дверь, приглашает рукой. — Садись, показывай, — Искрен подходит к столу, убирая лишние бумаги, чтобы он смог разложить рисунки. — Доброй ночи, — он не решается посмотреть ему в лицо, раскладывает на столе четыре готовых, а под низ кладёт начатый пятый фрагмент. — Вот, это все, что я пока успел нарисовать, — немного с удручением говорит младший. — Ты садись-садись, — он кладёт ладонь на хрупкое плечо, Врати ощущает увесистость руки, не спорит, присаживается, пряча лицо за чёрной копной. Искрен замечает ушко младшего, на котором красуется красивая серьга, лишь немного присмотревшись он замечает что они горят румянцем, в голове теперь ещё вертится вопрос от чего же ушки его покраснели. — Ну давай, показывай, что уже успел, — тот лишь молча начинает подавать листы, заполненные рельефами, реками, морями, городами. — Очень хорошо, — смотря, он действительно удивляется, все выполнено идеально, даже не к чему придраться, все подписано красивыми буквами, линии четкие. Берет второй лист, и снова все на высшем уровне. — Я правда не ошибся, ты действительно хорош в рисунке, молодец, Вратислав, — а сам на уши его смотрит, а те пуще прежнего краснеют. И снова поддаётся внутреннему голосу, хватает за подбородок и на себя тянет, душа требует того взгляда, взгляда слабого, но строящего из себя сильного. Сам не понимает почему, но он в ему запал куда-то глубоко. Без этих миндалевидных глаз стало сложнее жить. Как и думал, щеки тоже окрасились в пунцовый. — Чего же ты засмущался, — он немного крутит его голову, чтобы получше рассмотреть и запомнить его таким, большим пальцем проходятся по гладкой щеке, на которой только только начинает поступать щетина, не давая забывать, что владелец такой красоты мужчина, самый красивых из тех, что ему удалось повидать. — Все по делу говорю, рисуешь ты прекрасно, Вратислав, цены тебе нет, — нехотя отпускает его. — Всего ли тебе хватает? — Всего, Царь-Батюшка, — из его уст это звучит лучше, чем от остальных, намного, насколько это возможно. — Спасибо вам, — услышав это, Искрен готов развалиться на мелкие части, его уши давно такого удовольствия не получали, просит господа Бога, лишь бы тот не замолкал, продолжал говорить. — Тебе спасибо. Спасибо, что добавил в мою серую жизнь пунцовых красок, Врати, — сам не заметил, как сказал все это. — Показывай, над чем сейчас работаешь. — Над югом, Ваше Высочество, — он достаёт набросок, — думаю скоро совсем закончу, и будет у вас целиковая карта, — он поднимает голову на мужчину, по его лицо не понятно, улыбается тот или спокоен. Но Искрен видит, видит что глаза блестят, а это главное, теперь он готов на все, лишь бы он был счастлив, пусть будет кем угодно, лишь бы здесь был самим собой как сейчас. До безумия красив, Царь начинает сходить с ума. Он легонечко улыбается краем губ, в свете Луны он красивее не только тех, что он видел, но и тех, кого видеть не удосужилось, отныне он — единственное, что Искрен сможет назвать красивым. — А вот тут будет, — он берет карандаш и возвращается к наброску, начиная завороженно лепетать что-то, что Царь-батюшка уже разобрать не в силах, он занят совсем другим. Пока Вратислав без умолку говорит, рассказывает, Искрен замечает, что он постоянно заправляет непослушные волосы за ухо, а они так и норовят помешать ему, не выдерживает, отходит к кровати забрать чёрную ленту, которой он иногда подвязывает волосы, возвращается и со всем заботой собирает вьющиеся волосы, ещё аккуратнее те, что лезли в лицо. — Ты чего замолчал? — Врати обомлел, забыв как говорить, Грозный с виду владыка так нежно руками собирает его волосы. — Продолжай, я внимательно слушаю, — а сам продолжает собирать непослушные локоны, которые как пески обволакивают руки, утаскивая. Юноша приходит в себя и, сглатывая ком в горле, с неуверенностью продолжает, пока его волосы впервые за всю жизнь завязывают лентой. Проходит не один час в такой обстановке, Врати что-то спрашивает и уточняет, пока второму и дела до этого нет, он просто любуется, одновременно успокаиваясь, забываясь, ему впервые за этот месяц так спокойно, ничего не беспокоит, рядом с этим мальцом все волнующее ушло на второй план. Расходятся уже к рассвету, Царь-батюшка отпускает усердного работника, когда замечает, что тот зевнул три раза подряд. Стоит только двери закрыться, как он, и сам того не замечая, проваливается в сон, самый сладкий и умиротворяющий за эти недели, такой долгожданный отдых. Отныне Врати отчитывался не только о проделанной работе, но и о том, как прошёл день. Каждый день Государь ждал вечера, чтобы увидеть собственного художника. Он просто наблюдал за Юнцом, от которого веяло чём-то приятным. Успокаивающий запах с ноткой дикости, которая завораживает. Неизвестный запах, которого нет и не может быть, ничто в этом мире не может источать аромат, подобный тому, который исходит от того, кто сидит прямо перед ним. Он словно то маленькое деревце, которое однажды он увидел в зарисовке у одного из восточных странников, с красивыми распускающимися бутонами. Вратислава он тоже мог сравнить с восточной диковиной, прекрасной и неизведанной. Он не может ни понять его, ни прочитать что-то в его глазах, даже запах разобрать не в силах.

***

— Царь-Батюшка, простите меня за грубость, — прерывает свой монолог, пытаясь понять, слушает ли его Искрен. В ответ тишина, мужчина то ли специально молчит, давая договорить, то ли, что вероятнее, просто не слушает. — А вам когда-нибудь доводилось встречаться с предателями? Мужчина спокойно идёт от окна к столу, за которым сидит Врати, держа в руках кубок с вином заморским. — С чего же такие вопросы, — обходит и садиться на стул по соседству, чтобы видеть собеседника получше. — Неужели ты, жемчужина моя, передать меня решил? — довольно охмелевший владыка облокачивается о стол, в след приземляя голову на большую ладонь, смотря прямо в глаза, которые становятся яснее, туман развеивается, а в них преданность до гробовой доски виднеется. Он спас мальчишку и продолжает спасать от гнева отца, укрывая за нескончаемой похвалой. — Никогда, мой повелитель, — он отводит глаза, прячась от такого напора, скрывая предательски залитые пунцовым щеки, — никогда я не посмею. Волосы снова падают, закрывая такое красивое лицо. Улыбаясь, Искрен тянется к ним, хоть день без прикосновения кажется страшным грехом. Убирает за ухо прядь, проходя ладонью по щеке. — Так с чего бы такие вопросы? — говорит об одном, а все мысли только о том, как же красиво на нем выглядят сережки, которые Искрен для него подбирал. — Конечно доводилось, но тебе лучше не знать, что с ними стало. — Правду говорят, что в жестокости отцу не уступаете, — поднимает глаза на царя в ответ, что с такой лаской и заботой на него смотрит. — Может и правду, но запомни две вещи, — он приподнимается и охватывает двумя руками ставшее самым дорогим лицо Вратислава, — первое, тут никому нельзя верить, за пределами этих дверей все враги, нет ни друзей, ни родни, — он легонько поглаживает указательным пальцем скулу, ловя взгляд. — Я тут стольких повидал, что ради выгоды готовы были пожертвовать всем, а главное, всеми. И второе, самое важное, радость моя, может я жесток и суров, может даже похуже отца своего буду, но на тебе это никогда не скажется. Не переживай, пока ты предан мне, я все тебе прощу, и никогда не предам в ответ, — Врати и шевельнутся боится, ему чувства, разрывающие его, незнакомы, а это не может не пугать. Он тянется к Искрену, даже когда он рядом, с ним комфортно, а без него кажется невозможным. Он никогда его предать не сможет. Да и в намерениях не было. — Понял ли ты, о чем я тебе сказал? — с неохотой отпускает его лицо. Малец кивает. Царь тянется к вину, насвистывая знакомую колыбельную, себя поуспокоить. Интерес к Вратиславу растёт с невиданной силой. Не про свою Вратислав душу спрашивал, а по чужую. Гуляя в ночи по саду, стал свидетелем зарождающейся измены. он видел боярина, который с самого приезда задевает его и каждый день колкости бросает, козни строит. Однажды даже, Царю на уши присев, рассказывал, якобы Вратислав в вечер поздний вёл в спальню даму молодую, похваляясь заслугами своими и тем, как Царь-Батюшка ценит и уважает его работу, как золотом обсыпает и как легко он может того вокруг пальце обвести. Искрен смолчал, лишь поблагодарив, ведь сам знал, что каждую ночь вплоть до восхода солнца Врати службу несёт в его покоях. Егора общался с кем-то, кого Врати, к сожалению, разглядеть не смог, обсуждая, есть ли возможность свергнуть Царя. Чем уж он ему не угодил, тот слушать не стал, ушёл, так и оставшись незамеченным. Но для себя решил, что этих слов вполне достаточно, остальное роли не играет. Придворные люди, с которыми Врати находил общий язык охотнее и быстрее, чем со знатью, тоже много чем с ним поделились о боярине этаком. Нелюдь, человеком его назвать нельзя, сколько людей покалечил попросту. Не важно, девочка ли на пути его играла или замешкался взрослый мужчина, случайно разивший по двору ведро воды, страдали все одинаково. Безвластное животное, стремящееся захапать побольше власти, таким у Царя-Батюшки под боком делать нечего. Пока Вратислав витал в думах своих, забылся и начал насвистывать колыбельную, которую матушка ему напевала в бессонные ночи. Стоя уже у полюбившегося окна, из которого свет лунный падает так красиво на его жемчужину, Искрен покосился на мальчишку, услышав знакомые мотивы, подхватил его напев, но чуть тише, дабы не спугнуть дикую птицу, запевающую свою мелодию. Насладившись, решает, что пора отдохнуть. Идёт аккуратно, запуская руку в волосы на макушке. «Чем же ты пахнешь, душа моя?» — Пора спать, — не может устоять перед соблазном, опускается и целует макушку, вбирая носом неуловимый запах. — Иди отдыхай, завтра приходи, — убирает руку, отпуская дикую пташку. Стоит двери вновь закрыться, как сон находит нуждающегося на стуле за столом, на котором раскинуты нарисованные фрагменты карты. Вратислав бы тоже с радостью уснул, но в последние дни после той неприятной встречи с боярином и его тайным собеседником сон, к сожалению, не идёт. Он беспокоиться, на душе становится тяжко, стоит покинуть царевы покои, тяжесть становится увесистее. Как бы ему хотелось просто укутаться заботой и лаской владыки, но пока позволить себе такое не может, он должен решить, что делать с боярином. Просто рассказать все как есть Искрену, язык не повернётся. Это уж слишком, на кого-то доносить, он что баба какая, да и мало ли не поверит или сомневаться начнёт, скажет, что не место в его делах обычному художнику. Сон сегодня не придёт. Он его не ждёт, ему не до него. Решает отбросить мысли, лишь только начинает светать, садиться за работу. Закончив с делами и откупавшись, Искрен ждёт своего художника для отчета о прошедшем дне. В это время он всегда уже лицезрел его рядом с собой. Сердце начинает екать, неприятно колоть. Уговаривает себя ещё немного подождать, убеждая, что он его не бросил, просто задерживается. Садиться, выдыхает, пытаясь успокоиться, но без Врати это сложнее, почти невозможно. Проходит ещё час, но того все нет. Искрен перебрал все, вплоть до самого ужасного страха, что его золотце кто-то убил. Он все чаще слышит доносы, о том, что многим не нравиться, какую службу он ведёт. Не выдерживает, идёт сам, до него с закрытыми глазами доберётся, к его покоям тянется шлейф аромата, который тот источает. Стоит открыть дверь, как все успокаивается и плохие мысли уходят, стоит только взглянуть на спящего за столом с карандашом в руках. Уснул, пока работал. Царь подходит, целует в макушку, заставляя мальца поёжится. — Ох и заставил ты меня поволноваться, радость моя, — садится рядом на соседний стул, наблюдая за ещё спящим. И снова его волосы в лицо лезут, сколько бы он его не заплетал, Врати теряет все ленты и ходит с распущенными локонами. Заправляет непослушную прядь чёрных волос за ухо. Он и не знает, зачем тут сидит и смотрит на него, вроде во всем убедился и можно идти к себе, ложиться спать, но ступить не может. И оставить его таким беззащитным нельзя, чего-то он опасается, какой-то зарождающийся внутри ком не позволяет уйти. Посторонние звуки доносятся до Врати даже во сне, ему кажется, что его комнату атакуют мыши, даже Царю жаловался. Стоит поднять голову, как она начинает нещадно гудеть. Сколько же он спал? За окном Луна во всю пляшет. А он должен был к Царю идти, но развернувшись, он замечает Искрена, уснувшего на стуле. Улыбка накатывает, он первый раз видит его спящим, увлекающее зрелище, источающий мужество, суровость и стойкость сладко спит на стуле рядом с ним, он сюда пришёл, потому что его не дождался. Сердце тает. За дверью шорох, боясь разбудить сладко спящего, решается проверить. Беззвучно крадётся к двери, резко открывая. Чуйка не подвела, понять не может, снится ли ему, что мыши облик Егоры обрели иль правда сам боярин перед ним стоит. Мужчина опешил, он и не знал, что говорить в момент, когда тебя поймали прямо за подслушиванием. Врати делает шаг вперёд. — Егора, не позден ли час для прогулок? — с усмешкой говорит, а сам спиною закрывает проход, чтобы тот не разглядел силуэт на стуле. — Я уже спал, думал, что мыши скребутся, а это ты разгуливаешь, — боярин слов подобрать не может, не в силах поверить, что перед ним стоит тот самый малыш, которого привезли сюда в бабьем летнике пару месяцев назад. Сейчас будто возмужал и веет агрессией скрытой, заставляющей поморщиться. — Пойдём, я тебя провожу, а то ты что-то, братец, не важно выглядишь, — боится и, как оказывается, не зря, его комната на первом этаже, а лестница в двух шагах от покоев Врати. Делает ровно два шага и останавливается, указывая рукой. — Ну уж прости, дальше не пойду, — ухмыляется, — много чести тебе, Егора, будет. Усмехается со злобой, такого он ещё никогда не видел и не слышал. Боярин, скрипя зубами, идёт, подбирая слова, чтобы сказать вдогонку мелкому хаму, но не успевает. Летит с крутой лестницы, ударяясь об каждую да с грохотом, да со звуком ломающихся костей. Шансов выжить у него нет. — Собаке — собачья смерть, Егора,— бросает вслед виновник балагана, смотря на гору мяса и костей в коже. Он ничего не почувствовал, он просто воспользовался подвернувшимся шансом и ничуть не жалеет. На грохот выходит Искрен, замечая стоящую фигуру, которая смотрит на лестницу, откуда доносятся предсмертные то ли стоны, то ли кряхтения. Осознание приходит быстро, он успевает схватить Врати за руку и тащить быстрее к себе, пока никто не услышал. Стоит двери захлопнуться, как Искрен впечатывает его в стену. — Что ты сделал? — он говорит это со злобой, не понимая, почему такой нежный цветок, как этот малый, только что совершил то, на что у него самого не всегда рука с лёгкостью поднимается. А он смотрит на него пустыми глазами, даже не ища ответа. Он ударяет его ладонью по щеке, он пытается привести его в чувства, но единственный, кого стоило ударить, — это он сам. Врати с болью возвращает голову обратно, показывая владыке, как при лунном свете на его белой коже пятерня царёва отпечаталась. Искрена будто облили холодной водой, дышать стало сложно, он заглянул в глаза, которые заговорили, в уголках собирались слёзы, слёзы не боли, а предательства. Он предал его. По одному взгляду Искрен понял, для чего Вратислав сделал это, он нашёл предателя и избавился от него, чтобы тому лишний раз руки не марать, он поделил с ним эту ношу, добровольно ступив на дорогу, по которой владыка его идёт, а он его посмел ударить. Искрен легонько касается рукой той щеки, которая пострадала. Она горит огнём, а из глаза побежала дорожка горьких слёз. — Прости меня, если сможешь, — он большим пальцем перехватывает слезинку. — Я испугался за тебя, душа моя, я так испугался, — Врати взгляда не отводит, чем испепеляет. Искрен готов прям сейчас упасть на колени. — Прости меня, пожалуйста, — он целует его скулу, вымаливая прощения. — Прости, прошу, только обиду не держи, —продолжает целовать каждый сантиметр кожи, которой досталось от его руки, в глаза больше и не смотрит, боится слёзы увидеть или, чего хуже, разочарование с примесью ненависти. — Врати, прости, прости, прости меня, — продолжает целовать щёку. Как вдруг в его лицо впаиваются две руки, которые отрывают от поцелуя и заставляют взглянуть дикому зверю в глаза, в которых нет ничего из того, чего он боялся увидеть. Только искренность, открытость и преданность, этот малыш его спасение, и он даёт ему это понять, утягивая в поцелуй. Они долго этого ждали, каждый боялся, но сейчас как никогда вовремя, надуманный страх развеялся как мираж. Лёжа в тёплой постели рядом с ещё более горячим телом Царя, он хотел испариться, чтобы ничего не знать, остаться в этом моменте и не жить дальше. Не проживать ту жизнь, дальше все будет сложнее, но каждый из двоих готов на это. Лишь бы иметь возможность друг друга видеть. — Жемчужина моя, — на груди Искрена, раскинув локоны, лежит Врати, обнимая рукой пояс владыки, — ты точно уверен в правильности своего поступка? — Да, Ваше Высочество, — с отстранённостью, но четкой уверенностью отвечает, не медля. Большая ладонь начинает перебирать мягкие локоны, целуя макушку. — Мне неважно, почему ты так сделал, но если ты полностью уверен в своём поступке, я уверен в тебе тоже, — ещё раз целует макушку, пытаясь все-таки разобрать запах, исходящий от этого юнца. — Надо ли мне сказать тебе спасибо? — ехидно спрашивает Искрен. В ответ тишина, но он чувствует, как Врати улыбнулся, что заставляет расцвести самому. — Спасибо, что спас мне жизнь, душа моя, — говорит почти шепотом куда-то в макушку. Чувствует кожей, как улыбка его растягивается ещё сильнее. — Вратислав, знаешь ли ты, где можно скрыться от Бога? — его отец был помешан на религии и всегда ему говорил, что от Бога нельзя скрыться, будучи маленьким, Искрен не вдавался в смысл этих слов, только сейчас он о них вспомнил, теперь говоря это уже себе самому. «От Бога не скрыться, ни какие грехи не утаишь, Искрен Игнатич» Он уже и забыл, о чем спрашивал, начал насвистывать колыбельную детства, не пойми для кого. Для себя или того, кого так крепко обнимал. — Думаю, в пристанище ада можно скрыться, — Искрен опешил от вдруг брошенной фразы, погружаясь в размышление о сказанном. Можно ли? Вратислав продолжил насвистывать известный мотив, уже для того, чтобы уложить обоих. Если раньше Врати мучил вопрос, как бы Егору убрать, то теперь все думы заняты тем, кто же был тот второй собеседник-заговорщик. Врати каждый день в голове прогонял всех близких Искрена: бояр, знать, всех, о ком наслышан и кого хоть раз видел. Он часто выходил во двор и на улицы, разговаривал с людьми, уж особенно хорошие отношения складывались с работниками кухни. Если его не было у себя, он обязательно лакомился чём-то там в окружении добрых людей. Пара дам молодых, молодой парнишка, которые работали под руководством всеми уважаемой Алёны Борисовны. Ей было далеко за сорок, пышная женщина, от которой так и веяло заботой и тёплом, рядом с ней всем было комфортно, она никогда не кричала, ко всем относилась как с собственным детям, которых у неё, к сожалению, не было. Время близиться к вечеру, Врати закончил фрагмент карты, над которым работал неделю. Аккуратно собрав все готовые части, оставил их на столе, побрел в сторону кухни, она находилась в другом строении, до которого надо было через сад идти. — Алёна Борисовна, запах стоит чудесный, — тут он мог вздохнуть полной грудью, ничего не нагнетало обстановку, как в главном тереме, все были простыми, никто из себя ничего не строил и не старался показаться лучше в глазах Царя-Батюшки. — Врати, дитё, садись скорее, ты как раз вовремя, — она указала рукой Оляше, совсем молодой девушке, которая ей помогала, чтобы достала ещё одну тарелку. Они все как раз собирались сесть поесть, перед готовкой ужина. — Остались щи и борщ, чего хочешь? — Ой, я на все согласен, — усаживается за маленький, стоящий у стены стол, на нем обычно раскладывают готовую еду, перед тем как за ней придут. Но главная повариха разрешает своим поварятам за ним есть.

***

Лето — Бати, а у них тут красиво, — Один восхищается постройками, светлым народом, яркостью травы и приятным тёплым запахом природы. — Они вроде как и мы люди, но совсем другие. — Ваше Господство, конечно, мы же с других земель. — Если бы мы были им видны, сильно бы мы выделялись? — девушка оглядывает себя с ног до головы, потом смотрит на Одина: длинная туника с вышивкой на вороте, обыкновенные штаны, зауженные книзу, обыкновенная кожаная обувь, минимум колец — всего пара штук на каждой руке, да один браслет до боли дорогой хозяину. Волосы седые длиннее, до уровня плеч, по бокам плетутся косы, не мешаясь на лице, борода короткая, такая же седая. Вроде обычный мужчина, может на порядок выше и крупнее, но все равно, осмотрев его и снова глянув на народ, который снуёт рядом, схожести она не заметила. Они безусловно бы выделились, хоть одежда была схожа по простоте, но все равно были явно заметные отличия. — Раз мы все люди, не должны ли мы быть похожи? — мужчина продолжает закидывать девушку горой вопросов. Сегодня он в хорошем настроении. — Ну, у вас косы, как у их женщин, значит чём-то все-таки похожи, — единственное в чем она нашла схожесть. — И это все? — с удивлением смотрит мужчина. — Да, хозяин, вы на голову, а то и две выше и шире в плечах, чем любой здешний мужчина, — не отрывает от неё взгляд, пока она перечисляет всё, чем он хорош, а внутри становится теплее, чем снаружи погода. И тут не ясно, они были разные из-за того, что с разных земель, или из-за того, что одни боги, а другие обыкновенные люди. — Всегда знаешь, что сказать. — Только правду, — немного ухмыляясь про себя, добавила Валькирия, — и ничего, кроме правды — Знаешь, кто ещё выделяется? — Один увидел мужчину, подобного ему самому, Валькирия сразу поняла, про кого он говорит. На балконе из бруса стоит не меньший по габаритам и высоте мужчина с чёрными как смоль глазами и волосами. — Высоко забрался однако малыш Ингилейв, — произносит Валькирия, смотря на мужчину, который стоит и с высока на народ смотрит, его народ. Они пришли по велению хозяина, который заскучал. Уж больно ему захотелось посмотреть, что такое это Русское царство. Каких размеров и каково изнутри. — Заблудшая душа, твоих рук дело? — Один сразу понял, что невнятная реплика была для того молодца с балкона. — Моих, ваше Господство, — она и не ожидала, что подкинув его в ближайший двор, так угадает. Из одной императорской семьи в другую царскую, счастливая у неё рука, однако. — Кто дал указание? — его удивило совсем не то, что она без его указа жизни раздаёт, и не то, что не рассказала об этом, хотя он видит, что живет этот бедолага далеко не первую и даже не десятую жизнь, а то, что она к кому-то проявила милость. Его Валькирия, славящаяся своей безжалостностью и холодностью, сжалилась над обычным воином. Один знает, если она так делает, на это есть причины, этого ему достаточно. — Никто, Владыка, — она продолжает смотреть на Инга, замечая уже знакомую душу. — Простите за мою вольность, хотите, можете… — Не стоит, все в порядке, — их взгляды встречаются, когда он смотрит на светловолосую девушку рядом с собой. — Пусть живёт, раз ты так хочешь. А кто таков парнишка поодаль? — Видимо, судьба его, — она немного улыбается, действительно, эта душенька будто преследует его, переходя из жизни в жизнь, следуя за ним по всюду. — Судьба? — Один слов таких не терпит, уж тем более, когда не рядом с ним это слово стоит. — Разве не я тут вершитель судеб? — Вы, Владыка, никто иной. — Тогда что ещё за судьба?! — мужчина продолжает восклицать, удивляюсь и не понимая, о чем речь идёт. Он, мудрейших из всех живущих и уже почивших, не понимает значения известного ему слова «Судьба», буквы остались теме же, но потеряли смысл. Неужели Теперь судьба не Он? — Понимаете, Ваше Господство, эта душа следует за ним всюду. Мне самой непонятно, как она его находит и как всегда оказывается вблизи, а может это просто совпадение, мне неизвестно. — Не понимаю и понимать не собираюсь, я тут судьба, чтобы это не значило, и я тут решаю, кто, где и тем более с кем, — густые брови сходятся на переносице, Один в гневе, ничему хорошему не быть. Девушка кладёт руку на спину владыке, пытаясь унять его пыл, пока он не решил убить все Русское Царство. Один придёт сюда ещё не раз, а пока, немного поуняв свой пыл, они уходят смотреть дальше, изучать новое для себя. Оставляя пару молодых людей наслаждаться природой, народом и друг другом.

***

— Золотко, — Искрен пытается достучаться до Врати, поздний час уже, а тот все от своих рисунков отлипнуть не может. — Вратислав, — второй раз зовёт, а младшему хоть бы что, — не закончишь работу сейчас же, все краски с карандашами отниму, будешь пальцами своими узоры выводить, — свирепеет Царь-Батюшка, если бы перед ним сидел не этот парнишка, а любой другой и так бессовестно не обращал на него внимания, на месте бы лишил его головы. Угрозы подействовали, миндалевидные глазки уже буравили мужчину, возвышающегося над ним. — Да, Царь-Батюшка, — произносит с немного ехидной улыбкой. Искрен садиться напротив парня. — Душа моя, ты же меня не боишься? — совсем не этого вопроса он ждал, наивно полагая, что сегодня, как и всегда, они будут рассказывать друг другу о себе, вспоминать моменты, обсуждать что-то. Как ответить на это парень не знал, как можно не бояться человека, который за одно неверное движение может на виселицу отправить. Конечно боится, как и все. — Значит боишься. У Врати сердце закололо от грусти в его голосе, поднимаясь с места, он обходит поникшего Царя со спины, кладя голову ему на плечо, заключая в объятья своими руками-веточками. Может он и не знает, что сказать, но в действиях он уверен. — Золотко, я правда никогда не сделаю тебе больно, — огромная ладонь накрывает его сомкнутые. — Мне до сих пор очень стыдно за то, что я сделал, — он никогда не забудет, как смог поднять руку на жемчужину своего сердца. Берет его руки, целуя раз за разом. — Я так боюсь, что ты уйдёшь, — продолжает покрывать поцелуями худенькие пальчики с перстнями, вымаливая прощения. — Прошу не бросай меня, —поворачивается к плечу, на котором лежит Врати. — Молю, не оставляй, — следующий поцелуй приходится на точеные скулы парня. Он продолжает молчать, крепче обнимая и начиная насвистывать колыбельную, но начинает он не с начала, а с середины. Царь эту колыбельную знает наизусть, каждое слово, каждую ноту. На сердце легче становится, все нутро будто мёдом заливают, то ли от того, как малец хорошо это делает нежно на ухо, щекоча шею, то ли от того, что середина колыбельной начинается со слов: «Засыпай моя радость, я никуда не уйду». Царю вновь хочется заставить время перестать идти. Стоит летнему солнцу начать пробиваться в царевы покои, Искрен с новыми силами готов начинать день. В двойне день лучше, когда он видит, как мирно рядом с ним сопит его главное сокровище, разбросав локоны, на свету синевой блещущие. Фарфоровая кожа подсвечивается и блестит ярче любого камня драгоценного. Царь теперь спокойно засыпает, только когда Врати рядом, оттого уже какой месяц покои стали не ему одному принадлежать. Делит с ним все, начиная от стола, заканчивая постелью и до безумия радуется, готов тому хоть все царство отдать, лишь бы с ним был и никуда не уходил. Первое время ползли слухи о содомии царевой, но все прекратилось, стоило однажды самому поймать двух уж сильно разговорчивых. Искрен никогда и ни с кем не церемонился, взял тех двух бояр в преклонном возрасте под руки и повёл на площадь известную своей дурной славой и до жути пугающим Багровым цветом. Сказав лишь: «Так будет с каждым, кто будет лезть, куда не надо», отрубил головы самолично, а всю родню сослал, лишив имущества. Совсем его не волновало, кем они были, он никому никогда не позволит такую нахальность в свою сторону и сторону своей жемчужины, так он лишился двух советчиков и прекратил любые слухи, позакрывав рты всему двору. — Царь-Батюшка, доброго вам утра, — стоило тому выйти из покоев, как его уже ждал отец Вратислава. Он знал о том, что за дверью сын его спит, но и слова сказать не собирался. Его это не волновало, Врати его тоже волновать перестал, как только Искрен его на службу принял. Он вспоминал о Вратиславе и о том, что тот его сын, только когда жена писала письма и спрашивала, как поживает её чадо. — И вам, дядюшка, доброго, — его радовало, что Искрен прибывал в хорошем расположении духа, а это главное, не важно, как и почему. — Приехали молодцы наши, — светлая голова следовала за царем в сторону столовой. — Сначала позавтракать изволите? — Неужели Буян Иванович со своим войском? — повернулся Искрен, восклицая, он незадолго до смерти Егоры отправил его навести порядок в паре уездов. Царь придерживался политики запугивания населения, поэтому от созданной отцом опричнины не отказался, немного видоизменив. Из всего созданного он оставил лишь устрашающее войско, где находились самые отшибленные люди всего Русского Царства, во главе которого стоял его человек, которому он доверял, и который прекрасно справляя со своей работой, держа в страхе, подавляя восстания на самом их начале, не давая разрастаться. Дядюшка только кивнул, улыбнувшись, он знал, насколько эти двое близки, два года назад он сам привёз его на службу из селения, в котором навещал жену с сыном. Отец Буяна был его другом, умирая, он попросил последить за его отпрыском, ничего не оставалось, кроме как привезти его служить Искрену. С тем они быстро нашли общий язык, были почти ровесниками, Буяну — восемнадцать, а Искрену тогда — двадцать один. Место ему тоже сразу нашлось, оружие в его руках всегда хорошо лежало, головы рубило ещё лучше, так и стал он войско опричнины вести по уделам разным, решая проблемы, подавляя восстания. — Тогда зови его, с ним завтракать будем. Искрен уже сидел в ожидании друга. Двери открываются, и входит мужчина, похожий на гнедого скакуна, Искрену нравилось так его называть, кожа была смуглая, цвета молочного шоколада, а волосы были чернее чёрного. Нрав схож с самой упрямой лошадью, которую только доводилось видеть, неуправляемый и склочный. — Царь-Батюшка, — отвешивает поклон в пояс. — Рад вас видеть как никогда, от часа к часу вы только краше. — Буян Иванович, — усмехается с этой наигранной лести, — садись ты уже. — Все делала уладил, — подлец расплывается в улыбке, почесывая свою изрядно отросшую бороду, в ожидании похвалы. — Все мятежи подавлены, дань собрана. — Ну и что ты, скакун гнедой, вдоволь напился крови? — Буян упивается и расплывается в воспоминаниях о её количестве, они продолжают свою дружеское перекидывание смешками. — Ох, вдоволь, Царь-Батюшка, — этот человек разборчивостью не отличался, не разбирал, кто хороший, кто плохой, рубил и упивался мнимой властью. — Похвалы ждёшь? — вскидывает брови Искрен. — Заслужил, Царь-Батюшка. — Хвалю! — с максимально серьёзным лицом произносит, но в следующую секунду оба разрываются громким смехом. Долго они ещё обсуждали произошедшие, Буян докладывал все в подробностях, чем народ живет, о чем говорит, и о чем думает. Рассказывал, что оставил двоих, одного заставил прикинуться самым несчастным и втереться в доверие жителей, чтобы доносил обо всем, а второго, чтобы страх у людей поддерживал. — Отчего вы, Искрен Игнатич, светитесь пуще солнца ясного? — допивая хмельной напиток из кружки, выдаёт Буян, он как только вошёл, сразу заметил изменения в лице и поведении друга. Даже когда они раньше вдвоем оставались, он так весло себя не вёл. Немного наклоняясь в сторону царя, чуть тише говорит: — Неужели какая барыня в сердце запала? Искрен тут же застыл, не понимая, чем он себя выдал. И как объяснить, что в покоях его не дама спит. — Буян Иванович, — с ухмылкой произносит, надеясь, что друг поймёт и сам переведёт тему, — душенька моих покоев — только моё дело. — Да вы ревнивец, Царь-Батюшка, — отдаляется и заливается смехом, его друг, который холоднее любой зимы, действительно таял, окутанный любовью. — Не бойтесь, я ни-ни, — мотает головой влево-вправо, поджимая губы. Расходятся спустя ещё пару часов: Буян — отдыхать, а Искрен — за работу. Только двери за гнедым скакуном закрываются, как тут же появляется дядюшка, у них ещё сегодня много дел. Вратислав же, проснувшись, сразу направился к ставшему родным домику с кухней, Алена Борисовна его ждала каждое утро, кормила вкусным горячим завтраком, после, как мама, давая благословления на день. — Врати, дитё мое, ты сегодня позднее обычного, — пышная дама в фартуке уже хлопотала над обедом, — Но я припасла для тебя порцию каши твоей любимой, на печи горячая стоит. Когда он смотрел на неё, ему становилось так уютно, даже родная мать так хорошо к нему не относилась. — Спасибо, Алена Борисовна. — Ну-ну, садись быстрее, еда же стынет, — она, отвлекаясь от своих дел, уже несёт ему тарелку к столу в углу небольшого домика. Когда пошли слухи о том, что он Царёв любовник, Врати, больше всего переживал за то, как отреагирует эта женщина, даже мнение отца его абсолютно не волновало. После того как он узнал, что весь двор знает, не появлялся на кухне, стыдясь. Переборов себя, спустя пару дней он все же преступил порог, и, как это бывает, в самое неподходящее время, двое молодых помощниц обсуждали их запретный союз, делясь новостями с Аленой Борисовной, Врати тогда и не знал, куда ему деться. Но, завидев тогда его в дверях, она сразу же всех заткнула, с улыбкой поприветствовала, принесла тарелку супа, и обняла, на ухо спросив, счастлив ли он, Врати обнял её в ответ и легонько кивнул, давая понять, что он счастлив, как не был никогда. — Раз ты счастлив, дитё мое, значит и я счастлива, — шепнула, чтобы никто, кроме них не слышал. Пока он с удовольствие наворачивал свою кашу, слушал разговоры девушек о прибывшем войске, и что сегодня они даже присесть не смогут от количества работы. Поблагодарив кухарку и пообещав прийти на обед, идёт к себе продолжать работу над масштабной картой для Царя. Сегодня он планирует завершить последний фрагмент, добавить последние штрихи, и вечером показать полный готовый вариант Искрену. Немного не подсчитав свои силы, Врати не успевал закончить к вечеру, даже пришлось пропустить обед и ужин, искренне надеясь, что Алена Борисовна не долго его ждала. Солнце уже давно зашло, окружив себя свечами, продолжал, не отвлеклась ни на что, погружаясь в работу с головой. Рисунок всегда уносил его далеко от мира, опустошая голову, забирая все думы. Искрен давно закончил свои дела, успел уж в с баню с Буяном сходить, а душенька его все не появилась. Решив, что-то тот опять уснул за работу, пошёл вызволять своё золотко. Без него он глаза не сомкнёт. Подходя к покоям Врати, он увидел, что по лестнице поднималась молодая дева с косой в косынке и в фартуке, видимо, с кухни, она в руках несла поднос с парой тарелок. — Доброго вечера, Царь-Батюшка, — завидев фигуру царя, девушка сразу остановилась и опустила голову. — Доброго-доброго, не Вратиславу ли еду несёшь? — Ему самому, Алена Борисовна волнуется, что мальчик после завтрака не появлялся, — девушка глаз не поднимает, она уже давно неровно дышит к царю, как видит, сразу краснеет. — Давай, я сам отнесу, — он протягивает большие руки, забирая поднос. — Все, можешь идти, — отпускает девушку, сам устремляясь к знакомой двери. Перехватывая поднос на одну руку, второй открывает дверь. Врати сидел за столом, усердно рисуя, такому работнику цены нет, даже не заметил, как вошли. — Золотко моё, — обращает на себя внимание вошедший, парень удивлённо смотрит на Искрена. Он начал за собой замечать, что от красоты царевой оторваться ему с каждым днём сложнее. Красивый высокий мужчина с короткой бородой, серьёзным суровым взглядом, так искренне улыбается, густые брови расслаблены, что делает его менее пугающий, таким его видит только он. — Опять весь день за работой просидел? — парень лишь кивает, мило улыбаясь, опускает голову, распущенные волосы прячут начинающие покрываться румянцем щеки. Он ставит поднос на стол поодаль фрагмента карты. Рукой приглашает парня сесть на соседний стул и сначала поесть. — Карта готова, — пересаживаясь, сообщает Искрену Врати. — Посмотрите, может есть какие замечания. Пока мальчишка уплетал за обе щеки, Царь-Батюшка всматривался в ювелирную работу, но куда больше его интересовал художник, сидящий рядом, стараясь не смущать парня он только изредка подглядывал на него. Заметив, что тому мешают вечно падающие волосы, Искрен долго не думая по привычке идёт к тумбе за чёрной шелковой лётной. — Ты хорошо поработал, — подойдя со спины он аккуратно, насколько это могут позволить сильные руки, собирает чёрные локоны, которые блещут синевой от лунного света. Забирая прядь у виска, задевает сережку на ухе, которую сам подарил ему. Как бы тщательно он не подбирал украшения, все блекло на его фоне. Луница — золотая серьга, украшенная драгоценными камнями. Только увидев эту прелесть у заморских купцов, вспомнил про свою заморскую жемчужину, как тот босой под луной гулял. — Это именно то, что я хотел видеть, мне всех денег царства не хватит, чтобы расплатиться, — целуют его в макушку. Вдыхая ставший родным запах парня, он по-прежнему для него не читаемый, дикий и успокаивающий. — Да мне ничего и не надо, Царь-Батюшка, — он поворачивается, поднимая голову на мужчину, который нависал над ним, облокотившись на спинку стула. Улыбается, блестит своими глазками, заставляя величественного Царя утопать в них, а он и не против. Сильная ладонь вцепляется в подбородок парня, утягивая в поцелуй, такой нежный и одновременно страстный. Царева напористость и грубость, соприкасаясь с мягкостью и лаской младшего, создаёт идеальный тандем, закручиваясь в вольном танце. Оторваться невозможно, но чувствует, как Врати просто не хватает воздуха, отстраняясь от него. Чувствует распаленное дыхание через приоткрытые губы, налитые красным, в его глазах он видит горящие дома, леса, города, огонь, поглощающий, заставляющий следовать за ним всюду. Увидев раз, хочется смотреть вечность, рука, держащая парня за подбородок, заставляет его подняться на ноги. Он следует беззвучному приказу Царя, только поднявшись его снова утягивают в поцелуй, никто терпеть больше не в силах. Не разрывая поцелуй, Искрен подхватывает парня, одной рукой удерживая снизу, второй за талию, блуждая руками по мягкому телу, рукой пробираясь под рубаху. Уносит его в свои покои, идёт он, полагаясь лишь на интуицию. Не смея отвлекаться от своей заморской жемчужины. Он даже не думает о возможных людях, которые могут ещё не спать и застать их. Не думает, он полностью поглощён, Искрен танцует в горящих глазах, пока его руки горят от жара тела. Добравшись до своих покоев, аккуратно кладёт Врати на кровать, не успевает отстраниться, чтобы снять свою рубаху, как младший вновь целует, всем видом показывая, что ни минуту не собирается оставаться без внимания. Солнце начинает просыпаться, пока Искрен ещё не ложился, он любуется, хочет насмотреться на своё маленькое золотце, которое спит у него на груди, обнимая тоненькими ручками. Завтра он отправит его к матери на пару дней, отдохнуть. Водит рукой по фарфоровой коже, будто по шелковой ткани, не верит своему счастью. Пытается насмотреться, запомнить все, каждую частичку, каждую деталь его тела: расположение родинок, каждую выпирающую синюю венку, пытается даже запах запомнить. Поворачивается, заключая его в крепкие объятия, утыкаясь носом в макушку, нежно целуя. Ощущая размеренное дыхание на своей груди, засыпает. Буяну ночью не спалось, он жаждал веселья, искал, чем бы заняться. Выкрав вина, он побрел на поиски Царя-Батюшки, который с радостью бы разделил с ним эту затею. Поднимаясь по лестнице, он стал свидетелем прекрасной картины — огромная фигура, бережно обвивая сильными руками, несет парнишку длинноволосого, с чёрными, как уголь, волосами, упиваясь в жадном поцелуе. Он замер, чтобы не нарекать на себя беду эдакую, сам бы убил любого, кто помешал бы в такой момент. Когда пара скрылась за дверью царевых покоев, он тихо спустился вниз, выходя на улицу, погружаясь в поток прохладного июньского ветерка, трезвея, он и представить не мог, что Царь про парнишку говорил. — Так вот какова твоя душенька, — усмехнулся, попивая вино, побрел к саду, который уж очень ему был мил. В обед следующего дня Буян на манер дикой лошади мчался, сбивая все на пути, в поисках Царя-Батюшки. Заметив скопление народа у столовой, в которой обычно трапезничал Царь, расталкивая бояр, залетает, не стучась. — Выйдите все, — командует он двум пузатым. Царь кивает, давая понять, чтоб они уходили. — Буян Иванович, отдышитесь, что за спешка, — усмехается. — Царь-Батюшка, — он присаживается на ближайший стул к царю. Наклоняется и говорит уже тише, — пришёл доложить о слухах, которые про вас пускают ваши же люди. Велите разобраться, — Искрен меняется в лице, улыбка уходит, обличая непонимание и нарастающей гнев. — Кто на этот раз? — грозно отвечает, вставая со стула выходя из-за стола. — Кухарка, болтала о вас всякие непристойности, — кривит лицо Буян, — мне и говорить такое о вас стыдно, — Искрен бросает испепеляющий взгляд на гнедого парня, хочет и этому уже голову отрубить. — С бабами шепталась, что собиралась к мальчишке какому-то зайти, а увидела как вы с этим молодцем... — замолкает, подбирая слова. — Всё, — ударяет рукой об стол, сотрясая все на нем стоящее и пугая Буяна, хоть и схожи они чём-то, но даже Буян понимает, Царь-Батюшка в гневе опаснее любого зверя. — Замолчи и иди разберись с этой бабой, у которой язык без костей. И той, с кем она говорила, тоже голову отруби, — Буян поднимается, отвешивает поклон, собирается уходить, но его останавливает сильная хватка на плече, сжимающая до боли, — Проследи, что бы все увидели. Понял меня? — Вас понял, Царь-Батюшка, — выходит из столовой, проходя всех мужчин, которые уши грели у двери. Уже спускаясь по лестнице изливается в хитрой улыбке, давно крови он не видал. Настроение у царя ровняется с полом, сам лично готов идти кровь лить. Бушует, роняет пару тарелок со стала, никому не позволит пускать слухи о его золотке, душенька его не должен слышать этих грязных слов, он готов всех изрезать, лишь бы тот не слышал и не ощущал на себе косых взглядов. Буяну такое дважды повторять не надо, он в тот же час исполняет волю цареву. Алена Борисовна до последнего брыкается, кричит, не понимая, что она такого сделала, вторая молодая девушка просто плачет, пока Буян их обоих ведёт к кровавому пню, на котором свиней обычно колют. Поварята плачут, моля о пощаде женщин, но мужчина остаться непреклонным, не желая выслушивать. Бросая ту, что помладше рядом с пнём, решает уступить место тем, кто постарше. Стоит голове Алёны Борисовны коснуться шершавой поверхности и у услышать голос, который зачитывает приговор невинной, она понимает, за что она здесь, ни за клевету, а за то, что услышала, что не должна была. Она раньше всех приходит на кухню, чтобы успеть приготовить завтрак охране, которая меняется до восхода солнца, проходя через сад, вдали она услышала пару голосов, один помоложе, второй значительно старше. Голоса обсуждали грехи Искрена, и то, что не бывать тому, чтобы такой человек целой Русью владел. Слеза катиться по щеке с морщинками, она так не хочет умирать, оставлять тут столько людей, которых любит и о которых заботится изо дня в день. Вспоминает о Врати и по щеке катиться ещё одна слеза, как он тут без неё, совсем один останется. Глаза застывают навсегда, а в них приятные воспоминания о чудном мальчике. Искрен на действо смотрел из окна, не понимая, как такая милая женщина могла совершить такое, а ведь она была дорога Врати, представляет печаль его жемчужины по приезде. Уснуть ему сегодня будет сложно. Врати, нагостившись у матери, приказал вести его обратно, разлука с Искреном давалась ему слишком тяжело, две ночи уснуть не мог. Приехал с восходом солнца, был готов сразу в покои Царя идти, но побоялся, что тот спит, решил для начала заглянуть на кухню. Он для Алёны Борисовны цветов полевых нарвал и от матери пару бус привёз, так его мать хотела отблагодарить женщину, которая взяла заботу о её сыне на себя. Врати знал, что женщина всегда вставала раньше всех, поэтому был уверен, что не прогадает. С улыбкой проходя мимо сада, остановился сорвать еще пару цветов. С балкона на него уже смотрел Искрен, он всю ночь уснуть не мог, смотрел на Луну, крутя в руке луницу, оставленную его душенькой. Чёрная макушка в цветах, рвал прикладывал к другим, смотрел, выбирал подходящие, уж больно ему захотелось обнять его. — Золотко, ты зачем мои цветы воруешь? — в поле зрения Врати показались ноги по ту сторону клумбы, потом дошёл и знакомый голос. — Доброе утро, Царь-Батюшка, отчего же вы не спите в столь ранний час? — он поднял на него глаза. Искрен вновь терял дар речи от его красоты, свободная белая рубаха спадала с плеча, оголяя впадинку между ключиц, а по плечам распалились непослушные чёрные пряди. — Как спать прикажешь, если рядом тебя нет? — руки сомкнутые в замке за спиной начинали чесаться, в них пробуждалось желание обнять это чудо-творение матери природы. Он опустил взгляд, смущаясь, переключаясь вновь на собирание цветов. — Раз вам без меня не спится, зачем к матушке отослали? — срывает ало-красный цветок с чёрной сердцевиной. — Неужели по матушке не соскучился? — По вам сильнее, — мужчина не выдерживает, перешагивая преграду, разделяющую их, Врати поднимает голову, а над ним возвышается скала, широкие плече, прячут его в своей тени от солнца. Он поднимается, не успевает до конца разогнуть спину, как его собирает в охапку. — Я тебя больше никуда не отпущу, — целует в макушку, одну руку запуская в мягкие волосы, прижимая его голову ближе, пока его поясницу обвивают руки-веточки. — Никогда, Врати, никогда. Будешь каждый день со мной, — снова целует его в макушку, вдыхая, успокаивающий аромат. — Собирай свои цветочки, пошли поедим вместе, — с неохотой отпускает. — Я хотел сначала на кухню заскочить, матушка Алене Борисовне подарки передала, — Искрен пугается, он так не хочет, чтобы улыбка с лица его чуда пропала. — Ничего, потом зайдёшь, — отворачивается, чтобы тот по лицу ничего не понял. Врати поднимает охапку цветов и мешочек с украшениями и с улыбкой идёт за Царем, пока сам Искрен идёт мрачнее громовой тучи, жалеет о своём поспешном решении, а сказать боится, боится реакции, боится что тот осерчает. У Врати только к вечеру получается выбраться из цепких царевых лап, ссылаясь на то, что цветочки завянут. Убегает, а Искрен выходит на балкон следить за реакцией его жемчужины. Открыв дверь кухни, Врати почувствовал, что что-то не так, не веяло уютом как раньше. Держа охапку цветов и ища светлую косу, он с улыбкой спрашивает, где же женщина. На что получает лишь более громкие всхлипывания. Девушка практически воет, Врати бросается её успокаивать, ещё ничего не понимая. — Они её убили, — спустя время произносит девушка. — Они её казнили, — снова начинается неразборчивый вой, другая девушка объясняет, что произошло, будто переводя с плача на русский язык. Красные маки остаются брошенными, теперь они не для радости, а для почтения памяти. Врати выходит из кухни, не понимая, что он чувствует, так плохо ему ещё никогда не было, он никогда такого не чувствовал, не знал, какого это терять близких и родных. Искрен смотрит с балкона и уже готов убить себя прямо сейчас, саморучно положить в руки души его орудие, чтобы он сам расправился с ним. Врати начинает двигаться, Царь-Батюшка осознает, куда движется его золотце, совсем скоро на него обрушится заслуженный гнев. Двери в покои открываются, Врати не может и шагу ступить, он падает на колени, прямо перед стоящим над ним Искреном. Его поглощает истерика, он начинает выть ужасающе пронзительно, мужчина глохнет, он не хочет слышать, а тем более видеть страдания любимого. — Ты же мне обещал, — миндалевидные глазки залиты слезами, руки раздирают голову, путая локоны, — ты же мне обещал! — он срывается на пронзительный крик, лицо искажается в гримасе боли и отчаянья. «Я убил её потому, что хотел спасти твои ушки от слухов», — эту фразу он заготовил пока стоял на балконе, но сейчас, видя все своими глазами, слыша этот пронзительный плачь, ему нечего сказать, чтобы он ни сказал, все будет звучать неправдоподобно, подобно бреду оправданий. Как же он хочет забрать его страдания, хотя бы малость, он чувствует, как малец не справляется с эмоциями, насколько ему плохо. — Ты обещал не делать мне больно, — он смотрит на него снизу вверх, глазами, наполненными предательством. — Искрен, — он просто выстанывает имя, — ты же обещал больше не делать больно, — его слова ранят, рассекая кожу, добираясь до души. Только он открывает рот, чтобы что-то сказать, как тот снова истерично начинает кричать, обвивая себя руками, подсознательно пытаясь хоть как-то себя успокоить. — Мне больно, — кажется, что Врати начинает стихать, — очень больно, — говорит тише, смотря в глаза Искрену, пробираясь внутрь, под кожу, разжигая огонь, заставляя почувствовать хоть часть той съедающей его изнутри печали и скорби. Он не смеет отвести взгляд, позволяя таранить все внутри, сам падает к нему на колени, равняясь. Глаза его души потухли, города не горят и не пускают даже по пепелищу пройтись. Одним взглядом вспарывает душу и сердце. Притягивает, прижимая его к себе сильнее обычного, пытается их одним целым сделать. Шеей Искрен чувствует град слез, целует его в макушку из раза в раз, пока количество не перевалит за сотню, и пока его золотко не перестанет с болью всхлипывать. Тело Врати перестаёт биться мелкой дрожью, он холоднее самой морозной зимы, это ещё сильнее бьет по раскуроченному сердцу Царя. Аккуратно поднимает его и кладёт на кровать, не переставая прижимать к себе. Насвистывает колыбельную, проглаживая парня по голове. А у самого слеза катиться, он много повидал на своём веку, но столь душераздирающей картины он и от людей перед смертью не видел. Сам себя терзает, сам себя душит. Врати босой стоит в саду, сегодня как никогда холодно, только ему до дела до этого нет. Он до сих пор не верит в произошедшее, все кажется дурным сном, только вот красные маки у кухни напоминают о реальности произошедшего. Слёзы продолжают литься, он не в силах их остановить, сидит на лавочке рядом с цветами, дыша воздухом. Наблюдая за тем, как дует ветер, шевелятся травинки и ветви яблони. Сквозь завывания ветра вновь слышит голоса, один из которых до жути знаком. — Нам пора наступать, понимаешь?! — Рано, погоди ты, а. — Чем дольше ждём, тем сильнее он становится. Ты глянь только он от своей Любови, — голос искривился, на этом слове, Врати сразу понял, о ком речь и о какой любви, — расцветает. Столько делов уже переделал, да все тщательно делает, ни прикопаться. Пора сейчас ударять, пока его содомские грехи сверх правителя не следили. — Нам сначала надо с его любовником разобраться, он тогда от горя бдительность потеряет, — Врати поворачивается на источник звука и видит знакомого молодого человека, узнаёт в нем своего соседа. Буян Иванович, как он раньше его голос не признал. — До сих пор как крыса живешь, Буян Иванович, — встаёт и уходит, оставаясь незамеченным, не успевает отойти далеко, как к нему на встречу идёт обеспокоенный Искрен, видимо перепугался, не обнаружив под боком своей жемчужины. — Любовь моя, — Врати на секунду забывает как дышать, — прости меня, если сможешь, я правда хотел как лучше. Мне Буян рассказал, что слышал, как она о тебе отзывается, я просто не хотел, чтобы ты это слышал собственными ушами, — он замечает, что тот снова босой, поднимает его, не позволяя больше ни секунды морозить ножки. — Пойдём в дом, не стоит тут разгуливать. Пока Искрен продолжает распинаться, думы Врати заняты только Буяном, тем соседским парнем, который изводил всех начиная от своего отца, заканчивая всеми жителями уезда. Никому не давая спокойно жить, то какую-нибудь бабушку до слез доведёт, то изобьет кого помладше. Сильнее всех доставалась отцу, который в нем души не чаял, он самолично довёл его до гробовой доски, ходили слухи, что даже своими руками его задушил. В голове складывается картина, скорее всего бедная женщина услышала что-то в саду, за что и поплатилась. Теперь он точно выведет его на чистую воду. — Золотко, я правда хотел как лучше, — парень обнял царя, ногами обвивая талию. — Я понимаю. Искрен был счастлив, что тот хотя бы заговорил, но его фраза звучала очень отдаленно и до жути неправдоподобно. Он снова аккуратно кладёт его на постель, укрывая тёплым одеялом, прижимая к себе, снова целуя макушку. Запах, исходящий от парня сменился, стал почти неразличимым, сердце Царя заныло новой волной. Врати начал насвистывать колыбельную, убаюкивая обоих, всем нужен отдых. Проснувшись раньше от стука в дверь, Искрен аккуратно переложил Врати на подушку, за порогом стоял дядюшка, давая понять, что пора вставать и начинать день. Одевшись, поцеловав чёрную макушку с нехотью ушёл, сегодня как никогда не хотелось оставлять его одного, пообещал сегодня завершить все до обеда. Стоило только сесть за стол с бумагами, как в тот же миг врывается Буян, действительно, его имя подходило идеально. — Царь-Батюшка, — отвешивает поклон, бояре поодаль кивают пришедшему. — Вести плохие принёс. — Буян Иванович, не до ваших новостей, отложим, — не отрывая головы, скомандовал Искрен. — Царь-Батюшка, — повышает голос, — дело не терпит отлагательств, оно касается измены государственной, — из-за спины вытаскивает бумагу. — Говори, — выплевывает, продолжая читать свой документ. — Мне донесли, что-то кто-то ведёт переписку с нашими врагами, с поляками, представьте себе, — Буян ждёт хоть какой-то реакции, но в ответ тишина, тому и дела нет. — Я сразу начал проверку, всех допросил, мне дали наводку на Вратислава, — Искрен, заслышав первые буквы, сразу отвлёкся от всех дел, уставившись на Этого гнедого скакуна. — Я не стал сразу вас беспокоить, и все сам проверил, вот что нашёл в его покоях среди рисунков, — он отдаёт письмо. Царь быстро пробегается по тексту, его ум не знал пределов, поэтому прочесть незнакомые буквы не составило труда, в тексте говорилось о том, что они готовят набег и очень рады предоставленной помощи, фраза в конце привлекла ещё больше внимания: «Спасибо за помощь, мой дорогой Вратислав, услада моих очей». Голова разрывается на тысячу кусочков, он не понимает ничего, бояре за спиной начинают шептаться, тыча пальцем на отца Вратислава. — Быть такого не может, — начинает повышать голос дядюшка, — мой сын на такое не способен. — Царь-Батюшка, я вашему отцу верой и правдой служил, и вам продолжаю, да, может моего сына не радует служба, но на предательство он точно не способен. — Вот видите, мальчишке не понравилось, что его на службу привели, он и начал интриги плести, — ухватился за соломинку Буян, продолжая саботировать всех бояр. Искрену не столько больно оттого, что его золотце изменщик родины, сколько оттого, что у того был роман с поляком, это читалось сквозь строчки. В нем все борется, он не верит в происходящее, он был с ним таким искренним, рассказывая обо всем без утайки, делили ложе, как такой человек как Врати, мог так поступить с ним? Он сначала заполнил его нутро собой, а теперь его будто вырвали. Он откидывается на спинку, запрокидывая голову и закрывая глаза, пытаясь справиться с мыслями, с болью, со своей любовью, с самим собой. А над ухом змеи вьются, один пуще другого сказки рассказывает. Слышать не желает. — Царь-Батюшка, — голос подаёт Буян, — разрешите разобраться самому с изменником. — Нет, я сам. — Он вам сейчас наплетет всякого, — Буян Иванович начинает паниковать, — предатели же все на язык хороши. Он и сам понимает, что он не сможет справиться, даже подойти к нему не сможет, в глаза его взглянуть заботливые, побоится утонуть в них. — Виселица, никакой крови, — голова начинает кружится, а по телу разливается свинец. Буян довольный удаляется в царевы покои за изменником. Бояре пуще прежнего начинают на дядюшку нападать. Подначивая и отца на виселицу отправить, во всех грехах его обвиняют. — Ещё слово в его сторону и я каждому из вас лично головы поотрубаю, — грозно выдал мужчина, дядюшке показалось, что перед ним не Искрен, а отец его, оттого страшно стало и не ему одному, все замолчали. — Ушли все отсюда, я хочу побыть один. Сидя в полной тишине, он продолжает умирать от шума, в ушах звенят колокола, неизвестный звук парализует, вздохнуть не даёт. Ему и не хочется, он умирает от горести любви, только он начал чувствовать себя счастливым, как все снова рухнуло. Врати не сопротивляется, у него нет на это сил, он молчит, пока Буян с силой тащит его на площадь. Никто не будет разбираться в произошедшем. Ему страшно увидеть Искрена в печали, он себе и представить не может, сколько ему наговорили. Если это произошло, значит его все таки вчера заметили. Народ уже собрался на площади, бояре окружали Царя у самого края подиума, на который возвышалась виселица. Он разбит, его тело ещё держится, но все, что внутри мёртво, без шансов на спасение. До сих пор не верит в происходящее. Наконец, появляется Буян, грубо тащащий за собой Вратислава, он затаскивает его по ступеням. Врати лица не показывает, прячась за прядями, он выглядит заспанным и ещё совсем не проснувшимся. Искрен готов вновь поменяться с ним местами, даже если тот предатель, он не хочет ему таких страданий. Его лицо сегодня красивее, может оттого, что видит он его в последний раз. Народ начинает разрываться в крике призрения, глуп народ, не зная ничего, они все равно будут орать. На тонкую шею набрасывают петлю, затягивая, ставя на табурет. Врати уверен, что Царь здесь, он так боится на него посмотреть, но желание насмотреться на него перед смертью побеждает. Он стоит напротив него, никого он больше и не видит, тут только он и его единственная любовь. Искрен замечает вспыхивающий огонь в глазах, а в уголках глаз одинокая слезинка, сердце начинает выть. Глубоко вдыхает пытаясь унять боль, не поддаться родному огню, не уйти за ним гулять в горящих лесах. Он улыбается ему так искренне, как тогда, когда собирал цветы. Сдаётся, он уйдёт за ним. Буян начинает зачитывать приговор, держа ногу у ножки табурета. По лестнице поднимается воинственна фигура, длинноволосый седовласый мужчина обходит гнедого скакуна и останавливается у названной судьбы Царя. Один оставаясь незамеченным для всех, наклоняется к уху Вратислава. — Прыгай, потерянная душа, не тяни время, — Врати слышит приказ, но поворачиваться на источник звука не собирается, он в последний раз смотрит на Искрена глазами полной любви, одними губами говорит, что-то, что услышит только он: «Я не держу на тебя зла». Не отрываясь от него, сам спрыгивает с табурета, не дожидаясь, пока дочитают до конца его приговор. Искрен пугается того, что услышал и поступка. Его заморская жемчужина умерла, забирая с собой все, что принесла: свет, краски, радость, а главное, любовь. Он уходит за ним и с площади, пока на виселице висит прекраснейшее тело с потухающим огнём в глазах и застывший улыбкой на пухлых губах для него одного. Одна слезинка падет на доски, вторая на землю. С площади ушёл ни только Искрен, но и Один, унося с собой свёрток с чёрной копной. — Я тут судьба, — обращается он к ребёнку, — и я вершитель судеб, я отнесу тебя туда, где ты не сможешь его найти, вот тогда и посмотрим, насколько сильная ты судьба. В толпе за всем этим наблюдала Валькирия, усмехаясь от поступка Одина. По пути к своим покоям он даёт волю чувствам, из глаз вырывается град слез, самых горьких, брови вскидываются вверх, руки трут лицо, он завывает в немом крике о помощи. Стоит двери в покои хлопнуть, как он рушится, падает на колени в том месте, где вчера ещё бился в истерике Врати. Осознание происходящего приходит волнами, каждая волна забирает все больше и больше хорошего, оставляя его наедине с самим собой. В голове начинают скакать моменты, где был Врати, где он был счастлив, улыбался, искренне смеялся, где были счастливы они. И каждое новое воспоминание сменятся его гибелью. Он сам его убил, он убил своё золотце, свою душу, самого себя. Крик нарастает, переходя в животный рык, переставая быть беззвучным, он воет раненым зверем, стоящий за дверью Дядюшка боится, но зайти не решается. Слышится звук разрушений, Искрен, обнажая свою сущность, начинает громить все. Все вещи на столе оказываются на полу, все стулья сломаны, стол, книги летят в стены. В ужасающих криках проходит ещё два часа, пока не остаётся ничего, чтобы он не сломал. Снова падает на пол без сил, ему здесь больше делать нечего. Он ему обещал никогда не оставлять его, как же ему хочется сдержать своё обещание. В груде вещей он замечает, что-то блестящее. Тянется рукой и обжигается — луница. Дотронувшись вновь до украшения, с новой силой накрывает волна, затихшая истерика пробуждается вновь. Он с нечеловеческой силой сжимает серьгу, воя, захлебываясь в слезах и в своей любви. Больше ему терять нечего, он ползёт к кровати, стараясь не смотреть на вверх, ведь на ней он видит его, спокойно спящего, под кроватью лежит меч, подаренный дядюшкой для обороны в случае чего, вытаскивая, он задевает какую-то бумагу. Садится на колени и смотрит на то, что вытащил, успокаиваясь, чтобы рука не дрогнула, чтобы ещё большей боли себе не принести. Крупная ладонь вытирает дрожки слез, концентрируя внимание на орудие, но вновь попадётся бумажка с красиво выведенными буквами. Он снова проходится рукой по лицу, чтобы прочесть содержимое. «Царь-Батюшка, любовь моя, боюсь, если вы это читаете, я не уберёг вас от бед. Хочу рассказать то, что, видимо, не успел. Бойтесь Буяна Ивановича, он совсем не тот, за кого себя выдаёт, когда вы пришли за мной в сад, я слышал, как он говорил с кем-то о том, что готовят покушение на вас, хотят усыпить вашу бдительность, убив меня, есть подозрения, что и Алёну Борисовну он поэтому убил. По моему приезду Егора тоже о таком говорил, именно поэтому я так поступил. Будьте бдительны, владыка моего сердца. Я вас люблю самой сильной любовью. Ваша душа и сердце, Вратислав». Прочитав последние две строчки, он снова взвыл, его будто проткнула тысяча клинков. Ад разверзся под ногами, обнажая всю сущность цареву, все черти вышли, чтобы успокоить хозяина и дать сил использовать оружие по назначению. За окном уже солнце садилось, Багрово красный закат плакал и страдал вместе с Искреном. Провожая своего сына на путь войны за справедливость и передавая второго сына Луне. Буяна он нашёл быстро, смерть его застала в постели, которая вскоре окрасилась в цвет заката, он искромсал его на манер своего нутра, не одному же ему раскуроченным ходить. Он мстит ему за все, он считал его другом, доверял, и все зря, но, самое главное, он мстит за свою душеньку. Теперь его не остановить, он отплатит каждому за свою потерянную надежду на счастье с его любовью. Этой ночью он обошёл каждого боярина, убивая всех без разбора. Последним он пришёл к отцу Вратислава, бросив меч, испачканный в десятке разных кровей, он упал на колени, вымаливая прощения, за то, что не уберёг его сына. — Простите меня, дядюшка, — мужчина испуганно смотрел на разбитого парня, с ног до головы покрытого кровью, — я его не уберёг, он ни в чем не виноват. Они его оклеветали. Наконец, он может спокойно выдохнуть, он знал, что его сын на такое не способен. — Простите меня, — Искрен хотел прощения от Врати, он до сих пор надеялся, что это все неправда. — Я его не уберёг, — он кричит это громче обычного. — Я не держу на тебя зла, — он подходит к Искрену и обнимает по-отцовски, как никогда не обнимал своего сына, о чем сейчас жалеет. — Мальчик мой, не страдай так сильно, Врати любил жизнь и не терпел слез, я уверен, что он бы не хотел видеть твои слёзы, — у мужчины самого скатилась скупая слеза, но он не испытывал и десятой части скорби Искрена. Стоя уже в своих разрушенных покоях, облитый кровью врагов, наблюдал за Луной, видя в ней свою жемчужину схожего цвета. Он берет луницу и протыкает мочку правого уха, отныне и навсегда он будет носить её. Как и обещал Врати, никогда не оставлять. Тихо начинает насвистывать колыбельную, желая услышать в ответ середину песни в исполнении Врати. В ответ лишь оглушающая тишина, которая сменяется завыванием ветра. Кровавый вторник — в этот день великий, унаследовавший от отца прозвище «Грозный», Искрен Игнатич лично расправился с 77 боярами, которых подозревал в сговоре с Буяном Ивановичем, главой войска опричнины, против него самого. На этом он не закончил, приказав убить семьи всех. Так, на площади, где Буян Иванович казнил цареву любовь, оклеветав в измене родины, образовалась гора голов. Площадь стала носить название «Красная», в память о самом красивом человеке на свете и крови, которая была пролита для него.