Умереть, чтобы вновь родиться

Италия 1900 Молодой человек сидит в темном непонятном пространстве, единственное, что он в силах увидеть или почувствовать — табурет под ним. Руки перебирают волнистые чёрные локоны, которые совсем недавно какая-то женщина пыталась уложить. Немного запутав волосы на затылке, он опускает руки, закрывая большими худощавыми ладонями почти все лицо. Прогнулся в спине до хруста и уронил руки на широко расставленные колени. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Раздаётся последний звонок, гам людей понемногу затихает. Все замирают в предвкушении. Подаётся команда, и мужчине приходится встать, распрямиться и выйти на сцену. Когда вступаешь в свет софитов, должен забыть о всех своих проблемах: кровоточащие израненные ноги, ломота в костях, вся моральная и физическая боль остаётся за пределами, этому их обучали ещё в начале балетной школы. Натянув улыбку, он начинает свою партию. Исайя Боттичелли, мужчина двадцати трёх лет от роду, строен и высок, силён и широкоплеч, чёрные выразительные всепоглощающие глаза и такие же чёрные волнистые волосы. Гордость школы, бриллиант театра и Надежда всей индустрии балета. Прославленный на всю Италию танцор. Ему в балете нет равных. Многими обвинён в продаже души Всевышним, народ попросту не верит, что в одном человеке может совмещаться столько грации, красоты, чувства такта и воспитанности. Он идеален во всем, каждый его шаг или жест идеален. Количество его поклонников не поддаётся подсчету. Каждый, кто его знает или хотя бы хоть раз видел, неважно где, готов преклониться перед Исайей и всю свою оставшуюся жизнь наблюдать за ним одним. А сколько он получал предложений сходить на свидание, любовных писем, подарков. Пару раз из-за того, что раскрывали его домашний адрес, и ненормальные поклонники заявлялись к нему по ночам, приходилось менять съемную квартиру. Стоит отметить, что влюблялись все без разбора: мужчины и женщины, взрослые и старые, ровесники и совсем юные, никто не мог устоять перед этим прекрасным посланником ада. С самого детства он рос в строгости, отец был военный, оттого и все проблемы. Вечные крики и упреки в несовершенстве. «Ты можешь лучше», «не ной, мужики не ноют», «веди себя нормально, что ты как малое дитя», «учись, не разочаруй отца». Чтобы ребёнок не делал, все было не так и не то. Что касается матери, то ей было абсолютно плевать, кем был, есть и будет её сын. Затянувшаяся послеродовая депрессия и полное отсутствие интереса к материнству лишили ребёнка последнего шанса на поддержку и любовь. Друзей у него тоже не было, гулять со своими ровесниками ему просто было некогда. Отец считал, что это абсолютно не нужно и загружал его, иногда даже не оставляя времени на передышку. Любые подготовительные курсы или кружки — что угодно, только не свободное время. Он не играл в игрушки, а читал книги, не ел сладости на праздники и не капризничал, когда уставал, все это было ему чуждо. Спокойный, послушный, никогда не плачущий малыш вызывал удивление у всех, где бы не появлялся, отец часами мог выслушивать похвалу за воспитание чудо-ребёнка. Единственное, за что ему может быть благодарен Исайя, так это манеры, которые объяснялись и вбивались в голову с пелёнок. И то, что именно он отвёл его в балетную студию и отрубал на корню всякое желание ребёнка уйти от нелюбимого занятия. Отец очень любил искусство, он мог днями на пролёт как заворожённый наблюдать за спектаклями и постановками. Всегда ходил на все премьеры и брал с собой маленького сына, которому, к сожалению, это все было далЕко. Балетная Школа находилась при самом лучшем театре. Там его под опеку взяла лучшая балерина в отставке, она была ему как мать, лучше даже сказать, как второй отец. Держала в строгости и полном отсутствии любви. Он единственный из всего потока, в ком она видела потенциал. Когда отец впервые его перевёл на занятие, ему было всего четыре года, и в то время, когда его ровесники пускали слюни, дрались и плакали, он стоял по стойке смирно в ожидании появления учителя и дальнейших команд. И когда в огромный зал зашла дама в возрасте, он аккуратно отвесил поклон в знак уважения и почтения, как его и учил отец. Женщины была просто поражена, она не ждала ничего хорошего от этих детей, она была настолько нарцисстична, что отрицала даже возможность, что кто-то когда-то сможет сравниться с ней в мастерстве, но в тот день она поняла, что заведомо проиграла. Так и произошло. Маленький ребёнок победил её, ещё ничего не сделав. «Люди приходят смотреть на прекрасное, а не на то, как вам больно и плохо. Сломали ногу, встали, улыбнулись и дотанцевали до конца, чтобы никто и не понял, что вам больно. Как бы плохо не было, улыбайтесь и выжимайте максимум, если вы слабы и не в силах справиться, уходите, не портите искусство своим присутствием», — это то, что женщина повторяла каждый раз, когда кто-то плакал или жаловался. С каждым годом зал пустел, родители забирали детей и больше не приводили, выдерживали сильнейшие и самые стойкие. Растяжения, переломы, синяки, мозоли — все сменялось, но всегда циклично возвращалось. Из-за огромной нагрузки и не меньшего количества травм боль притуплялась и почти не чувствовалась, к пятнадцати годам он мог станцевать щелкунчика на горе разбитого стёкла и не поморщиться. В танце он был очень завораживающим, точенное лицо выражало прекрасную кокетливо-зачаровывающую легкую улыбку. К восемнадцати он уже начал выступать на большой сцене. После первого выхода на подмостки его заметили, и после этого все его партии обязательно были главными. Его упрашивали выступать абсолютно все театры города, парочка людей даже приезжали и уговаривали переехать, говорили о прекрасной зарплате и погашении всех расходов. Он сместил всех имеющихся танцоров современности, за что получал довольно-таки много осуждения и призрения. Его всячески пытались подставить, втыкая в костюмы иголки, насыпая стеклянную крошку в обувь или обвиняя в краже. Но, чего и следовало ожидать, он всегда выходил сухим из воды, легко переигрывал недоброжелателей и приводил доказательства своей невиновности. Директор театра не чаяла в нем души, поэтому, что бы он не делал, она все ему прощала, он приносил ей огромное количество денег, меценаты жертвовали внушительные суммы театру с пометкой «Исайя». Часы в танце проходят незаметно: кружишься, прыгаешь, крутишь кульбиты в воздухе, исполняешь поддержки и сложные элементы. Все утомительно-выматывающие часы, повторяющиеся изо дня в день. Рутина. Рутина, которая просто убивала. Каждый день он приходит в театр, даже если нет выступлений или репетиций, он приходит заниматься сам, оттачивать итак отточенное до совершенства. Упорство и полная отдача столь нелюбимому делу. На последнем дыхании он делает заключительной прыжок и завершает спектакль, тело уже гудит. Слишком устал, была бессонная ночь и много часов беспрерывной репетиции. Пару секунд, пока Исайя сидит, склонив туловище к коленям, зал молчит. Это совершенно новая постановка ни разу ещё нигде не отыгранная, премьера. Но как только заворожённые зрители начинают выходить из транса, на сцену летят цветы, люди встают, чтобы проявить максимальное восхищение и отхлопать стоя. Гул поднимается, а сцена заполняется, но он не встаёт — нет сил. Танцоры за кулисами начинают переживать, прошла уже минута оваций, а мужчина даже не шелохнулся. И как только двое молодых людей начинают направляться к нему на помощь, мужская фигура на середине сцены начинает возрастать, поднимаясь с колен, его грудь вздымается от сбитого дыхания, волосы совсем разлохматились, но все равно лежат красиво, небрежно, но красиво. Когда он встает в полный рост, зал начинает взрываться еще большими аплодисментами, на что ангел ада интригует и не поднимает головы, не открывая взору зрителя собственное завораживающее лико. Букет красных роз летит с балкона, секунда и он уже вытянул руку, схватив его. Он отвёл согнутую руку с букетом за спину, а другой потянулся к голове, якобы поправить волосы, но, на самом деле, он просто не мог поднять головы, она такая тяжела. Надавив рукой на лоб, он может выпрямить шею, уводя руку дальше, захватывая чёрные волны волос. Наконец, зрителю открывается прекрасная картина, женщины готовы падать замертво. На сцене выстроились все участники на общий поклон, но все взгляды направлены только на одного Исайя, а он, в свою очередь, смотрит каждому в душу. Общий поклон и расход под бурные аплодисменты, путь до гримерки кажется бесконечно длинным. И как назло каждый последующий шаг даётся тяжелее предыдущего. У него отдельная гримерка, нет, это не он зазнался и потребовал уединения, а директор решила, что у звезды её театра должен быть отдельный уголок. Сколько бы он не отнекивался и не убеждал, что ему и со всеми нормально, она стояла на своём. На пути препятствие: группа подтанцовки летит на необременённых ничем крыльях счастья, конечно, не они же отплясали самую сложную программу. — Исай, ты сегодня был просто великолепен, — подбадривает почти мертвого мужчину совсем не мужской тоненький голосок. — Впрочем, как и всегда, весь зал в девичьих слюнях от тебя, — смеётся мальчишка лет двадцати. Он не издевается, он искренне восхищается, для многих Сай является авторитетом и примером для подражания. Исайя лишь только усмехается, и глазами выражает благодарность так, что все понимают и без слов, расступаются, чтобы пропустить его. — Сегодня есть что-нибудь? — уже вдогонку летит в широкую спину. Мужчина слегка поворачивается на говорившего и ехидно улыбается краем губ. — Неа, — разворачивается обратно, заставляя волосы немного шевельнутся. Видели бы эту сцену его поклонники, не слюни бы пришлось собирать, а трупы. Рука тянется к дверной ручке, его обдаёт прохладный воздух от открытого окна и холодного вечернего ветра за ним. Как только дверь закрывается за вошедшим, тело падает, словно разрушается карточный домик или ломается детская башенка. Больничная атмосфера, что может быть хуже. Отвратительный запах безысходности, смерти и печали. Сложно продрать глаза, но яркий свет заставляет открыть веки. Оглянувшись мужчина видит все как в тумане, все ещё такое нечеткое, что трудно разглядеть что-либо. Вот вроде бы медсестра или вешалка, пойди его пойми. Но, на удивление, никакой боли и дискомфорта он не чувствует, переутомился, но не умер. Ещё немного полежал, повертев головой, пытаясь разглядеть и понять хоть что-то. Вставать после сна ему всегда было трудно и проблематично, из-за довольно специфичного рода деятельности тело по утрам ныло и выламывало, было невозможно что-либо делать, пока каждый сустав не прохрустит и не издаст такой отвратительный, всех раздражающий звук, можно забыть о любых дальнейших движениях. Вот и в этот раз он оторвал спину от койки и свесил ноги на пол. Соединяя руки в замок, задирает вверх, отводя за спину, вытягивая все позвонки. Вправо-влево, хруст и ещё, и ещё немного. Руки замком падают на голову, одна остаётся лежать на затылке, а вторая спускается на подбородок, увидев такую картину, можно было подумать, что он собирается убиться или, как минимум, свернуть себе шею, может так оно и есть, каждая рука тянет в свою сторону, проворачивая голову, ещё хруст - шея размята. — Уже чувствую себя человеком, — подумал про себя Исайя. Даже видеть начал лучше, уже можно было разглядеть очертания палаты, всего одна койка посреди комнаты, на который только что он и лежал, в углу стоят два креслица и журнальный столик, рядом большое окно, из которого светит не солнце, а какой-то фонарь мощностью в миллион вольт, слишком яркий и слишком белый. — Просто отвратительно, — поморщился Иса, когда случайно взглянул на этот ослепляющий ужас. Оттолкнувшись от кровати, он поднялся на ноги, положив руки на поясницу, он продавил себя вперёд разминая, ему будто не немного за двадцать, а все шестьдесят. Дальше пошли ноги: он подвернул пальцы и оперся на стопу, чтобы те прохрустели, и так же со второй. Он мог ещё вечность заниматься утреней зарядкой, но что-то его заставляло развернутся и взглянуть на койку. Прекраснейший молодой человек лежит белый, словно снег в России или свет за окном. Глаза закрыты, только и видно как зрачки бегают под веками, на которых проступали тоненькие синие венки, густые закрученные ресницы почему-то был мокрые, но слез не видно. Пересохшие губы совсем потеряли цвет, если раньше они имели красивый градиент: из внутренней части губ шёл красный, к краям сходя на нет, как если бы попил крови или вина, то сейчас они просто сливались с лицом. По всей подушке были раскинуты контрастирующие с лицом волнистые чёрные, как уголь, пряди. В руку была воткнута иголка, от которой шла капельница. Исайя смотрел на самого себя. От увиденного хотелось завыть волочим воем, но почему-то не получалось выдавить ни звука. Он взглянул на свои руки, которые были без всяких игол и капельниц, а потом на лежащее тело. Голова начала гудеть. За этим всем уже наблюдала Валькирия, сидя в углу в одном из кресел. Она смотрела, как мужчина мечется взглядом по самому себе и абсолютно ничего не понимает, сложно сказать, расстроен он или нет, по нему вообще трудно что-то сказать. Так было всегда, он с самого детства учился контролировать эмоции, и уже к более зрелому возрасту все они исчезли напрочь по ненадобности, он разлучился радоваться, грустить, быть испуганным или удивленным. Лишь на сцене он отыгрывал необходимое выражение, но все было лишь прекрасной игрой адского Дитя, он заставлял всех верить в эти эмоции, хотя в жизни его лицо было настолько серьёзным и безэмоциональным, что порой становилось страшно. Вдруг его взгляд метнулся от самого себя на девушку, наблюдающую за ним. Он как будто почувствовал. — Нет, нет! — Иса начал пятиться назад, но на трясущихся ногах далеко не уйдёшь, споткнувшись на ровном месте, он падает. В его глазах отражается давняя подруга, верная спутница и предвестник скорой смерти. Он сразу же её узнает, лицо, которые ты видишь каждый раз перед смертью, трудно не запомнить. — Да ну нет, — произносит очень обеспокоено и с долей отчаянья в голосе. Наконец, его лицо отыгрывает живую эмоцию испуга. Он действительно слишком напуган и ошеломлён. — Неужели узнал? — девушка с ехидством подставила руку под голову, немного выгибаясь вперёд. — Неееет. Нет. Нет! — вскрикивает уже в слезах мужчина, они начинают литься ручьём, далеко не от грусти. На самом деле, он вспоминал уже прожитые жизни, но в больших красках скакали перед глазами смерти. Собственные смерти. — Нет, — спустя время уже спокойно, но с не прекращающимся градом из глаз произносит Иса. И вот исход, красивейший человек Италии, икона всего балета того времени сидит на полу посреди палаты, рядом на больничной койке лежит его же тело, скорее всего уже мертвое, а в кресле сидит его давняя подруга, которая ждёт только его. Иса смотрит на неё, она лишь смотрит в ответ и молчит, только растягивая губы в улыбке. Она всегда рада его видеть, абсолютно не зная почему, неважно какая по счету это жизнь, как он выглядит или кем является, просто сам по себе Ингилейв вызывает в основном положительные эмоции. Девушка все-таки решает прервать гробовую тишину, в которой только и слышно, как капли капают одни на пол, другие в капельнице. — Рано тебе ещё, — девушка перекидывает ногу на ногу, то ли располагаясь удобней, то ли уже собираясь уйти, — слишком рано, малыш Ингилейв. — Я устал, — бесшумно вскакивает, прося о помощи, — забери уже, раз пришла. Девушка в ответ лишь только усмехается, она узнаёт этот долговязовский нрав. Если бы она забирала каждый раз, когда приходила, количество прожитых им жизней увеличилось в десятки раз. Он пытается убрать упавшие на лицо волосы, чтобы видеть собеседницу, но все тщетно, они вновь и вновь падают, голову просто невозможно удержать навесу, она так и норовит склониться под собственной тяжестью, а тело трясёт слишком сильно. — Рано, — девушка встаёт и движется прямо на сидящую на полу фигуру. —Я действительно очень устал, — голос совсем пропал, одними губами произносит Иса, смотря на неё снизу вверх. — Только на свет не иди, долговязый, — она проходит мимо, не обращая внимания на мольбы молодого человека, слегка перебирает рукой волосы на его голове, немного успокаивая. «Ох, что-то мне подсказывает, что суждено нам скоро вновь встретиться». Произнесла для себя уже на выходе из палаты. За закрывающимся дверьми можно было увидите фигуру поникшего мужчины, оставленного наедине со своим телом, который смотрел на тускневшее окно, яркий свет покидал комнату, следуя за девушкой. Уходит валькирия, свет и шанс Исайя на смерть и освобождения от вечной усталости. Он просто не понял слов, сказанных ему, иначе бы он вмиг двинулся на столь яркую иллюминацию, не раздумывая. *** Раннее утро, милое и очень уютное кафе, в центре города, тут сейчас не так много посетителей, кто-то ещё спит, а кто-то уже на работе. — Ах, вы гляньте на него, — слышится очень энергичный голос молодого парня, да такой громкий, что за барной стойкой человек морщится, попивая свой кофе. — У нас тут любитель крокодильчиков из зоопарка, — заливается молодой человек, вертя головой, его лицо начинает светиться, он корчит рожицу, отдаленно напоминающую детскую. — Дай-ка мне глянуть, — он тянется через весь стол, на котором уже стынет завтрак, одной рукой упираясь о край, а второй заключая в крепкую хватку длинных пальцев лицо Исайя под подбородок. Пряди, которые закрывали опущенное лицо, откидываются назад. Взору открывается бледная кожа и пустота в темных глазах, от чарующей и пленявшей бездны не осталось и следа. Он ведет его голову сначала вправо, продавливая холодную щеку большим пальцем, потом возвращает влево. Пристально всматривается, задор и веселье пропадают с лица, указательным пальцем он поднимает подбородок мужчины, заставляя запрокинуть голову. Исайя даже не сопротивляется, его вовсе не беспокоит происходящее. Юстеча — его единственный друг с детства, неплохой парень, немного невоспитанный, эксцентричный, с придурью, но это не отнимает его ума, ему можно все простить только за его прекрасную сообразительность. — Ну, вроде нет, — с какой-то серьезностью и насторожённость садится на своё место, — тогда что за пургу ты мне тут несёшь. — Я, кажется, схожу с ума, — бубнит себе под нос Исайя, он только вышел из больницы, ученив скандал, у него была клиническая смерть длинною в пять минут, но, как только он не без помощи врачей пришёл в себя, начал истерить, чтобы его выпустили домой. Так как он и вправду начал буйно себя вести: вырывать катетеры из рук, бросать таблетки, которые ему предлагали, и, сколько бы персонал больницы его не успокаивал, Исайя психовал ещё пуще, будто не он только что умирал, пришлось отпустить под его ответственность этого дебошира. В конце он услышал очень смешную вещь: «ваше сердце может не выдержать», усмехнувшись он ушёл, про себя думая, как эти глупцы-врачи не понимают, что если бы его сердце было слабым, он и дня бы не прожил в суровости театра и балетной жизни. — Это было так реально, что я уже сомневаюсь, реальный ли я сейчас тут, — мужчина опустил руку на стол, положив на неё голову. Кусок в горло не лез, он никогда особо утром не ел, но сейчас от одного взгляда на чавкающего Юстеча хотелось блевать. — Ты только что встречался с прародителем, Нашим Всевышнем, не удивительно, что тебе немного плохо, — Юс кладёт в рот очередной кусок блина. — Это вот ещё надо было додуматься, — он отводит руку с вилкой, негодуя, — отказаться от лечения и просто уйти, — выцеживает каждое слово, чтобы собеседник понял абсурдность и глупость собственного поступка. Исайя даже не думает как-то отвечать на все упреки, исходящие от друга, он только меняет положение, кладя голову на плечо собственной руки, которая уже легла целиком на столик. — Ещё скажи, что и сегодня в театр пойдёшь, — чавкает действительно раздражающе, как маленький ребёнок. Тот действительно был младше, хотя все в это с трудом верили. Юстечу только недавно стукнуло двадцать, но он умён и развит не по годам, так было всегда. Хотя его развитием никто особо не занимался, он всегда шёл семимильными шагами, оставляя всех своих ровесников глотать пыль. — Да, — тянет Иса, смотря в стену, — план был именно такой. — Вот же дурак, ты только, считай, родился, а уже прешься заниматься, — продолжает упрекать, набивая рот, уже иссовской порцией блинов. Он никогда не понимал, почему тот ещё продолжает заниматься, не любит ведь все это. Юстеч — единственный человек в мире, кроме все отрицающего отца, конечно, который знает, как Исайя ненавидит балет и все с ним связанное. — Есть что? — не поднимая головы и смотря будто бы сквозь Юстеча, продолжает Иса. Его голос просто никакой, в нем нельзя прочитать абсолютно ничего, ни нотки беспокойства или боли, отчаянья или трагедии. НИ-ЧЕ-ГО. — Может и есть, а может и нет, — передразнивает, пытаясь вывести друга, зная, как его это раздражает. — Может есть, а может и нет, — повторяет за ним, с ещё большим безразличием, не отрываясь от стены. — Не я же стал причиной твоего отруба в гримерке? — виновато и с грустью спрашивает, вопросительно смотря на друга, который этого и не замечает. — Не ты. — Тогда что? — он облизывает вилку от сиропа и ставит ее на раскинутые волосы Иса, прокручивая и набирая как спагетти. Его лицо снова озаряется милой улыбкой нашкодившего ребёнка. — Тогда не знаю, — Исайя остается неподвижным, не обращает никакого внимания на выходки младшего. — Да что там такого, — взрывается Юстеч в ответ на безразличие. Он с грохотом кладёт руку на стол, также как Иса, и начинает пристально всматриваться в стену, — что ты так на неё пялишься, — он ударил так сильно, что все, стоящее на столе, содрогнулось, даже голова Исайя немного подскочила. Прошло минуты три, что для невероятно энергичного Юстеча — вечность, а друг все не подавал никаких признаков жизни, он даже своей рукой слегка дотронулся его плеча, и все равно ничего. Мысли лежащего были слишком заняты, он не мог разобраться, что было взаправду, а что иллюзия, и, самое главное, не иллюзия ли он сам. Что за девушка там была, которая ушла, забрав свет, почему она сказала, что ещё рано. Что рано? Что поздно? Что правда, а что нет? Вопросов было так много, а ответов не было совсем, все осложняло ещё больше то, что он забывает произошедшее, как сон, сколько бы он не воспроизводил у себя в голове обстановку, суть, диалог с каждым разом воспоминание становилось более туманным и неполным. — Ну, если хочешь полежать, давай полежим, — уже успокоившись, тихо произносит Юса, устраиваясь поудобнее на руке рядом с другом. Наверное, он понял, что товарищу сложно и разговорами тут не помочь. «Ему просто надо немного отдохнуть», — подумал про себя парень, он так обеспокоен его состоянием, но ещё больше тем, что не может помочь, от этого хотелось или звереть и рвать все от злости, или рыдать навзрыд от безысходности. Ему действительно страшно, если с Исайя что-то случиться, он останется совершенно один. Исайя — единственный, кто был с ним всегда. Даже когда от него, пятнадцатилетнего мальчишки,отвернулись родители, все знакомые и друзья, тем, кто остался рядом, был Исайя, хотя на кон могла встать и его репутация тоже. В столь юном возрасте умнейший ребёнок школы и Надежда всей семьи стал драгдилером, начинал с малого: развозил, закладывал, передавал. Выполнял самую грязную и опасную работу, так однажды его и поймали: он как и всегда спокойно, без страха поехал на велосипеде отвозить пару свёртков на руки, «этому точно можно доверять, он точно не сдаст, наш мужик», который как потом оказался самым настоящим копом. На месте уже был наряд людей в форме, но они тогда точно не ждали ребёнка, это сыграло на руку вышепоставленным людям и сыграло против полиции. Тогда и началась вся каша. «Родителей в участок», «Где учишься?», «Кто тебе это дал?», «Где главные?». Но на все вопросы парнишка лишь хлопал ресницами и молчал, иногда на глупые попытки его разговорить, хитро улыбаясь. Даже на мольбы матери сдать своих взамен на свободу, он лишь молча кинул на неё очень неодобрительный взгляд. Этот упрямец сидел до последнего, ему было абсолютно плевать, чтобы с ним не делали: били, не давали воды и еды, бросали на профилактику в подвал, он все равно молчал. Жизненные принципы не позволяли ему кого-то сдать, он вовсе не дорожил этими связями или этой опасной, но высоко оплачиваемой работёнкой, он дорожил только собой и своими нерушимыми принципами. Но когда прошёл месяц игры в молчанку, копам надоело и они просто назначили сумму за выпуск его из-под стражи. Юстеча почему-то был абсолютно не удивлён, когда ему сказали, что родители отказываются от него и не собираются приезжать забрать его и, тем более, выплачивать за него штраф, довольно-таки большой за обычного юнца, тогда он лишь посмеялся. Через день в участок с неподъемной суммой заявился, тогда ещё восемнадцатилетний, Исайя. Он заплатил штраф своими честно заработанными в театре деньгами, он действительно отдал все, что имел сам, подписался ответственным за Юстеча и ещё много сложных-важных-взрослых документов взял на себя, фактически выступая в роли опекуна. И когда он увидел покалеченного, исхудавшего друга, он понял, что сделал все это не зря. После этого Юса отошёл от этой банды, хотя там его готовы были причислить к лику святых за стойкость, не всякий взрослый справиться с происходящим за решетками полицейского участка, тем более с такими, как они. Но он прорубил собственные пути и довольно преуспел в этом, к восемнадцати годам он обошёл всех наркобаронов, став негласным королем всего наркотрафика в Италии того времени. Пока Исайя захлёбывался в своих мыслях, Юса уснул. Когда не осталось ничего, что можно было бы прокрутить в голове миллион раз для запоминания, взгляд от стены наконец оторвался. В голове остался лишь неприятный осадок, будто забыл что-то слишком важное, необходимое для жизни, и без этого дальше идти точно нельзя. Приподнявшись с давно затёкшей руки, мужчина обнаружил рядом друга, который, как верный пёс, ждал его пробуждения, но немного задремал. Рядом до сих пор стояли две опустошенные тарелки, и три наполовину невыпитые чашки кофе. Юса никогда не допивал кофе до дна чашки, поэтому, выпив до середины, заказывал новое, природу этой странности Исайя так и не узнал, в этом чудаке столько придурковатости, что сколько не разгадывай, появится новое, неисчерпаемая тайна вселенной — мирно спящий рядом Юстеча. Потягиваясь, разминая руки, шею и позвоночник, молодой человек замечает наличие чего-то в собственном сжатом кулаке. Вроде ничего не держал и, тем более, не сжимал, оглянувшись по сторонам, он никого подозрительного не заметил, вообще никого, кафе совсем опустело перед обеденным наплывом. Разжав кулак, все стало на свои места, он увидел маленький свёрток, на котором корявым Юсовским почерком накарябано «есть». Усмехнувшись, он ещё раз посмотрел на спящего рядом. — Такой ты все-таки ребёнок, — потрепал того за копну не очень длинных белокурых волос, на что получил лишь неодобрительные кряхтения. Улыбка стала чуть светлее, за это он должен отдать ему должное, за долгие годы дружбы Юса мог молча поднять настроение, даже в самых сложно ситуациях. Иногда одной его дурацкой выходки или улыбки вполне хватало, чтобы не унывать. Приободрившись, он решил уже уходить в театр, подозвав рукой официантку. Девушка была так очарованы Исайя, что она не смела подходить и мешать его сну, от того им и было позволено попросту занимать место в кафе. Поняв сигнал, девушка взяла счёт и на крыльях счастья поскакала к столику. — Спасибо, девушка, — басил прекраснейшим из всех возможных голосов мужчина, вкладывая крупную сумму за не очень дорогой завтрак, — Сдачи не надо, это вам на чай, — Исайя поднял голову, чтобы отдать счёт в руки девушке, и поймал на себе обычный для него взгляд «восхваления» и «богопоклонения». Она уже хотела что-то сказать, но Исайя прервал её без слов, он решил встать и показаться во всей красе. И пока он опирался на столешницу и с неохотой поднимался на ноги, возрастая в великолепно-воинственную фигуру, девушка просто опешила и уже была готова падать замертво. Добил свой манерой рукой прочесывать волосы назад, открывая лицо, все её сердце было подарено ему без права на возврат. — Девушка, простите меня за такую наглость, — произносит мужчина, одна его прядь выбивается и все-таки падает на лицо, сводя с ума собеседницу, которой уже плевать на все, что он произносит. Ей хватило первых двух слов, чтобы понять, что для него она готова сделать все, вплоть до убийства или рождения от него ребёнка прямо здесь. — Мой брат спит так крепко, — он немного отодвигается, чтобы ей было видно мило спящего Юстеча, — что мне не очень хотелось бы его будить, не могли бы вы проследить за ним до того момента, пока он не проснётся, — он прекрасно понимал, что она его уже давно не слушает и решил своей наигранной актерской улыбкой показать, что он закончил говорить. — А, да-да, все что вам угодно, — мямлила девушка, заворожённо всматриваясь в глаза, улыбку, дурацко-прекрасную выпавшую прядь Исы. — Спасибо, и ещё раз извините за беспокойство, — кивнул он головой и удалился. — И ещё раз извините, — повторила девушка, уже смотря на удаляющиеся широкие плечи. Как только закрылась дверь заведения, энтузиазм и силы убавились в геометрической прогрессии, можно даже сказать, остались там совсем. Но Исайя не из тех, кто прекращает работу по такой дурацкой причине, как «я так устал, у меня так нет сил». Улочки прекрасной Италии, почти полупустые, что может быть лучше, особенно для человека, которому любой выход в свет даётся катастрофически сложно, не столько ему самому, как окружающим людям. Он становиться главным объектом, где и когда бы не появлялся, кто-то просто смотрит и показывает пальцем, хихикая, кто-то засматривается на ребёнка Ада, абсолютно забывая о существовании всего на свете, это создаёт довольно-таки много проблем, иногда приобретающих серьёзные масштабы. Девушка ехала на велосипеде, проходил Ис, она засмотрелась и выехала на встречку, как итог: смерть и пара покорёженных машин. Кто посмелее подходили, пытались как-то завязать диалог, что уже создаёт проблемы для самого хозяина богоподобного себя, поэтому малолюдье сейчас не могло не радовать. Вот на горизонте уже показалось действительно прекрасное здание, величественно возвышающиеся среди обычных, столь не примечательных, ещё хуже смотрящихся на контрасте с этим искусством старины. Он ходил сюда сколько себя помнил и никогда не было проблемой переступить порог, но сегодня что-то шло не по плану. Он стоит и не может просто ступить: оцепенение, ступор. Просто смотрит вверх, рассматривать колоны, маленькие скульптуры, высеченные на фасаде, раньше он даже не обращал на них никакого внимания, сейчас же готов был зацепиться за любую мелочь, лишь бы не заходить. Тело просто шло в отказ, руки, находящиеся в карманах штанов, начинали потеть и непроизвольно сжиматься в кулаки. И снова ощущение присутствия чего-то в руках отрезвляет. Вытащив руку и разжав кулак, он увидел картину маслом, клочечек «есть», потом он поднимает голову на колонны, статуи и усмехается сам над собой, Надежда всей индустрии балета убивает все надежды. Он упарывается сам, ещё и продаёт другим, убивая и их. В театре сложно находится на трезвую голову, это он для себя решил уже давно. Слишком большое давление, причём со всех фронтов, на тебя давит ответственность — «Ты — искусство во плоти, так соответствуй», давит хореограф: «Что? Устал? Все стоп, у нас тут уставший, всё, все-все прекращают. Слабакам тут не место», давит зритель со своим: «Что вы ноете, купаетесь тут в шоколаде, выступление полтора часа, а вы уже плачетесь, мы вот на заводах пашем по десять». А боль, которую не в силах заглушить даже самое сильное обезболивающее, вечные мозоли, кровь, вывихи и переломы? Пока ты выступаешь в балете, все в балете выступает против тебя. Об этом всегда забывают сказать, теряя такую важную информацию где-то в рассказе о том, как это круто быть частью высокого искусства. — Спасибо, — произносит Исайя, убирая свёрток в карман, отдавая дань другу, даже сейчас Юстеч помог. За дверью театра открывается мир в чудо, все настолько красиво и завораживающе, что если повернуться назад и взглянуть на серость города, а затем обернуться обратно, можно подумать о существовании параллельного мира. Путь снова наверх, в гримерку, надо переодетая в спортивную удобную форму. Он никогда не позволял себе выйти на улицу в том же, в чем ходит на тренировке, тут опять же надо сказать спасибо отцу за прекрасную привычку, хоть это и очень неудобно, зато невероятно красиво и элегантно. Всегда идеально подобранные костюмы и рубашки, ещё более превосходно сидящие на нём. Пока Исайя пытался преодолеть последние пару метров, из неоткуда появился тот самый мальчишка в компании двух прекрасных дам примерно его же возраста. Исайя не надо было быть провидцем, чтобы заведомо знать суть диалога. — Исайя, — отвешивает кивок головой в знак приветствия, — все хорошо? Ты нас изрядно напугал! — без пафоса и с душой спрашивает мальчишка, девушки, которые стояли по обе стороны тоже что-то забормотали. — Все хорошо, простите, что заставил вас переживать, — тоже отвешивает кивок, после которого приходиться опять зачесывать волосы назад тонкой ладонью. Говорит так приятно успокаивающе, но при всем этом у всех троих, стоящих перед ним, кровь начинает закипать, будоража каждую клеточку тела. Для мальчишки Исайя был примером для подражания, он старался во всем походить на Великого, но вот до таких трюков ему ещё далеко, сколько бы ни старался повторить хоть отдаленно похожий тембр, не получалось, что уж тут говорить, не удавалось даже не поддаваться. Ведь когда Исайя говорил, он был готов в числе первых бежать за ним, как собачка. — Точно? Мы боялись, что ты умрешь! — заваливает вопросами, совсем забывая про девушек, которых он так собственнически обнимал за талию, его голос звучит очень обеспокоено. — Стоит ли сразу возвращаться на сцену? Может стоит отдохнуть немного? — продолжает, не давая вставить и слова. — Да, Иса, тебе надо отдохнуть, — из-за спины показывается одна из девушек, решившая подать голос. — Мы можем помочь, только попроси, если что нужно. — Да, конечно поможем, — в унисон говорят парень и другая девушка. — Что вы, правда нет причин для переживаний, я в порядке, — отнекивается Исайя, хотя эти трое выглядят довольно смешно, как совсем малые детишки. Девушки немного расстроенные тем, что не получится побыть подольше с этой недостижимой звездой балета, удаляются, оставляя мужчин вдвоём. Те ещё что-то обсуждаю, какие-то балетные постановки, обыкновенная беседа балетников. Но когда уже приходит время расходиться, парень вспоминает, что он хотел спросить ещё до начала разговор, только завидев на лестнице несчастно тащащегося мужчину. — Иса, — окликивает уже заходящего в гримерку, — совсем забыл спросить, есть что? — он произносит это с такой простотой. Есть, заходи, — устало командует мужчина, отходя, придерживая дверь, чтобы тот вошёл. Исайя прекрасно осознаёт, чем он занимается, но, как можно понять, это его вовсе не останавливает. Он не чувствует вины за то, что творит, а именно — подсаживание бОльшей части всех, выступающих здесь, на наркотики. Не чувствует ни вины, ни стыда, на всех, кто тут находится, ему абсолютно по барабану, пусть все хоть сторчатся и помрут разом, его это вообще не затронет. Если в первый раз отдавая дозу, он переживал, то после диалога с Юстечом о том, что это личное дело каждого, что ты не предлагаешь и не принуждаешь, он успокоился. Ведь и вправду, он никогда ничего никому не предлагал, его один раз застал тот самый мальчишка. И единственное, что он ему тогда сказал, было что-то вроде: «А есть ещё?». Тогда ошарашенному происходящим Ису хватило задурманенного разума лишь на то, чтобы разбить ему ещё одну дорожку на стекле и протянуть в ответ. После этого он стал постоянно приходить и спрашивать, а после Иса узнал, что тот покупает не только для себя, но и для остальных, кто не решается подойти к иконе сам. Юстеч снабжал его и говорил, что он может делать хоть скидку, хоть завышать сумму, или может не отдавать ему деньги вовсе. Но Исайя услышал лишь часть сказанного, ценник он действительно завышал, но тут мало кто об этом догадывался в силу не осведомленности о наркоторафике, а если кто и знал, то был абсолютно не против, все-таки балетники далеко не нищие люди. Но все деньги, без процентов, возвращал Юсу, почему-то, по каким-то не ясным причинам для себя, он не хотел владеть и пользоваться этими деньгами, просто без каких-либо вопросов отдавал и все, стараясь не думать и не вникать в грязь заработанных денег. Хоть их могло хватить на беззаботную жизнь, он занимался этим уже больше пяти лет. Так же он был не вправе кого-то осуждать, ведь он сам находился в этой лодке, несущей весь балет к Аиду в царство мертвых. Здесь всем нужно было какое-то расслабление, отрада, иначе, увы, выжить тут невозможно. Ты или пьёшь, что не лучше: вечные отёки, боли в голове после очередной попойки или совсем не привлекательный вид, тут за своим внешним видом следили все, поэтому попойки редко кто выбирал; или куришь, но и тут плохо: сначала дымишь, как паровоз, а потом задыхаешься после двух прыжков или поддержи, этот вариант выбирает уже больше людей, но все равно не так много как третий, излюбленный всеми - наркотики. Занюхав сам, он отправился на тренировку. Смерть смертью, а тренировка по расписанию. Занимался он чаще отдельно от всех, сегодня он точно не собирался с кем-то контактировать. Сегодня он играет один новую постановку, в которой он, как и полагается, главная звезда. Когда он стоял перед зеркалами, охватывало ощущение, будто они вот-вот разобьются, и каждый осколок полетит в него самого. Немного постояв, он начал репетицию, как и всегда очень сложную, без перерывов и остановок. Прогнал, будто сейчас он на сцене и смотрит на него миллион человек, разве что разрешал себе все делать без эмоций. В силу своих холодности и сдержанности у него существовал лимит эмоций на день, оттого тратить их на репетицию было бы не разумно. Час сменял другой, время шло слишком быстро, Исайя думал, что он ничего не успевает, хотя уже раза три прогнал все. Наконец пришло время сменять тренировочную форму на сценический образ и отправляться на прогон со всеми. Стоя согнувшись, он оперся руками в колени, боль пронзила, заставляя плясать под беззвучную невидимую музыку. Совсем выпавшие из пучка волосы легли на спину владельца, становясь непосильным грузом. Если бы не приближающиеся шаги хореографа, который всегда приходит и напоминает о существовании совместного прогона программы, он бы так и упал. — Исайя, тебе уже пора, — начинает заходить в зал женщина в возрасте, на вид приятная, назвать её семидесятилетней бабулькой язык не повернётся ни у кого, она выглядит максимум на пятьдесят, но не успевает она произнести фразу до конца, как чуть ли не врезается в уже стоящего в проеме Иса. — Да-да, я помню, — не обращая на неё никакого внимания, быстро мчится к себе, оставляя женщину недоумевать. Сердце начинает выскакивать, добравшись до гримерки, он хлопает дверью, руки падают на столик, опираясь. Тяжело дышит, грудь вздымается и опускается с неимоверной скоростью. Эти ощущения ему знакомы не понаслышке, такое бывает, когда ты слишком много тренируешься, а может и не из-за этого. Быстро переодевшись, он не торопится выходить, совсем не хочется. Нет желания куда-либо идти, он пытается найти в себе, идеальном, миллион изъянов, которые бы не дали ему выйти отсюда. Плохо лежащие идеальные волосы? Недостаточно хорошо отглаженный костюм? Плохо выглядящие новейшие пуанты? Но, увы, нет ни одной причины, ничего, все готово. Уже на выходе из комнаты в голову ударяет единственное, что может дать хоть какую-то задержку. «Есть!» Он за один длинный шаг преодолевает достаточно большое расстояние до аккуратно висящих брюк, рукой в кармане нащупывает свёрток, кидается к столу. Садясь на стул, специально роняет маленькое настолько зеркальце так, чтобы оно упало прямо на стол. Одна его сторона разбивается, но Исайя это волнует в последнюю очередь, дальше он все делает на автомате. Закончив разравнивать, наклоняется и втягивает носом идеально ровную дорожку. Откидывается на спинку стула, наконец, сердце, добившись своего, начинает успокаиваться. Иногда у него было ощущение, что для него наркотик — это полное отсутствие его. Он ловит приходы, когда чист, и успокаивается, когда принимает. Больше нет времени тянуть, пора выходить. Убирать со стола нечего, он снюхал все, что было. Исайя стоит за кулисами, сейчас будет его последняя партия на сегодня, она совсем легкая, поэтому он почти не волнуется по этому поводу, но волнение все же присутствует. Колени все равно подкашиваются, руки дрожат, силы просто решают оставить его разбираться со всем самому. Хочется завыть и упасть прямо здесь, но это нельзя никому показать. С этим он, кстати, до сих пор идеально справляется, никто из рядом стоящих даже ничего не подозревает. Стоит и стоит, как всегда по стойке смирно. — Исайя, минута, помнишь? — из дум вырывает женщина, сейчас ему хочется её ударить за то, что она лезет и вообще трогает его. Итак больно, а теперь ещё место, куда она легонько прикоснулась, начало ныть, как от самого сильного в его жизни удара. Отвечать он ей точно не будет, потому что если что-то и сможет сказать, выряд ли это будет что-то хорошее, при всем уважении. Время пришло, вот он встряхивает руки, поправляет волосы, натягивает очень достоверную улыбку и выходит под свет софитов. Зал взмывает, снова видя того, ради кого сюда пришли. Аншлаг, вчера все были в таком восторге от того, как Исайя играл, что сегодня пришло в полтора раза больше народу, директору даже пришлось открывать некоторые партеры ради важных гостей, которые настаивали на своём приходе. Все идёт очень хорошо, никто в его мастерстве никогда не сомневался. Прыжки, повороты, в его исполнении все выглядит слишком прекрасно, что находиться на гране реального. Он прекрасно отыгрывает эмоции, но лучше всего сегодня ему даётся боль. Ведь это ему играть не приходится, и вправду хочется остановиться и позвать кого-то на помощь, но, к сожалению, он не может. Да и мало кто поверит, он так профессионально все играет, что все посчитают это частью шоу. Но один человек из сотни все же чувствует, как человеку на сцене плохо. Юстеча. Сюда его пускают без всяких билетов и прочего, тут он, как и Исайя, почетный гость, которому открыты все двери. Правда пользуется он этим редко, он не ярый любитель всего светлого. Но сейчас сердце подсказало ему, что сегодня лучше появится. Он не стал пробираться ближе к сцене, а остановился в дверях при входе в большой концертный зал. Последняя комбинация, Исайя уже выдыхает, что скоро все закончится, и он спокойно пойдёт домой. Но вот он поворачивается для того, чтобы сделать завершающий прыжок, и время останавливается. По ту сторону кулис, куда направлен его взгляд, где стоят уже запыхавшиеся люди, стоит она, верная подруга, под руку с её величеством Смертью. Он моргает, но это не глюки, действительно она, стоит, сложа руки на груди, устало ждёт, когда же он уже допляшет. Словно молния, электрический удар приносит новый раскат и без того нарастающей боли, а перед глазами, словно дождь, начинают мерцать все жизни, все-все. Но через всю боль он продолжает, лишь глазами просит Валькирию дать закончить. Даже сейчас в голове крутятся слова о том, что чтобы не происходило, надо сначала доиграть, поклониться, уйти, а потом уже страдать. Валькирия хоть и жестока и безжалостна, но когда видит такие глаза полные боли, наливающихся слез и отчаянья, которые молят лишь об одном, она не в силах устоять. Она кивает, давая согласие, он легонько улыбается, собирая последние силы со всего тела, чтобы сделать последний прыжок в его жизни самым прекрасным, что увидит это человечество. И вот разбег и прыжок, красивый, даже не просто красивый, а умопомрачительный и идеальный. Народ в зале замирает, это действительно становится самым лучшим зрелищем. Грация, красота, совершенство — все это излучает один он, но как только его нога касается пола, глаза закрываются и он вновь рушиться как карточный домик. «Не выдержало». Народ в зале находится в трансе, Исайя их так заворожил, что многим надо самим вызывать скорую. Но на Юстеча выходки друга не действовали, поэтому он один из всех присутствующих уловил слишком сильный звук от удар тела об сцену и заметил закрывающиеся глаза, эти признаки начали будить в нем панику. Он начал подходить ближе, всматриваясь и молясь, чтоб хоть одна венка или мышца дёрнулась, подавая знак жизни. Увы, прошло десять секунд, зал продолжал сидеть как заворожённый, а тело на сцене не двигалось. Юстеч сорвался с места, пробегая ряд за рядом поражённых, он про себя обвинял их в слепоте и кретинизме. У него было ощущение, что расстояние не сокращается, а добежать до Исайи невозможно. — Исайя, — начал кричать парень, но никто и ухом не повёл, никто даже не обернулся, — Да что, блять, с вами, — он оборачивался и продолжал преодолевать расстояние. — Помогите ему! — снова никто не слышит, все до сих пор находятся в шоке от увиденного искусства во плоти, какого будет их удивление, когда они узнают, что на их глазах умерла легенда, страшно предположить. Наконец он добежал, запрыгнуть на сцену не составило труда для довольно активного и часто практикующего прыжки через заборы юноши. Забравшись, он побежал к уже бездыханному телу. — Исайя, — он взывал, словно умирает часть его самого. Он упал, ловко переворачивая его и кладя голову к себе на колени, надеясь, что это хоть как-то поможет. Народ в зале начинает просыпаться, но до них ему уже нет дела, все его внимание сконцентрированно на друге, брате, единственной родной душе, чье мёртвое тело лежит на его на коленях. Он бьет его по щекам, трогает шею, руки, что угодно в поисках пульса. Прикладывает голову к его груди, вдруг он не там нажимает, или грубые пальцы не в силах уловить еле заметный пульс, а сердцебиение-то он точно услышит. Нет, ничего нет. — Чего вы там стоите, помогите ему, — начинает орать на тех, кто остался за кулисами. — Он умирает, скорее. Пока народ суетится, а в зале начинается гул и возня, Юстеч прижимает его голову поближе к себе, и когда он замечает капли слез, скатывающиеся по белым щеках, его глаза наполняются своими, более горькими. — Потерпи немного, — он начинает слезно молить, не понимая, а может просто отрицая факт того, что уже поздно. — Они сейчас тебе помогут и ты больше сюда не вернёшься, — слёзы ручьём бьются из глаз, а голос дрожит, каждое слово даётся неимоверным трудом. — Исайя, пожалуйста, не умирай! Валькирия уже стоит рядом с наблюдающим за столь душераздирающей картиной. Он замечает её, с трудом отрываясь от этой сцены. — Спасибо, что дала доиграть, — спокойно, без эмоций произносит мужчина. — Иначе умереть спокойно мой хореограф не дала бы. Она кивнула, и их взгляды снова устремились на Юстеча, истерично пытающегося оживить друга. — Пожалуйста-пожалуйста, не бросай меня одного, — в его голосе слышались отчетливые страх и паника, ведь действительно очень страшно остаться одному. Он уже это чувствовал до прихода Исайя, когда родители отказались от него. Но даже тогда было не так больно как сейчас. — Это же Йоран? — мужчина указывает на горюющего парня. — Совершенно верно, — тихо произносит она, не отрываясь. — Как я могу к тебе обратится? — вдруг непонятно отчего выдаёт мужчина, Валькирия аж опешила, она посмотрела на говорящего. К ней с таким никто и никогда не обращался, она бы и забыла своё имя, если бы не Один, который иногда напоминает. — Валькирия, — все ещё ничего не понимая, произносит девушка. — Валькирия, ещё раз спасибо, — он снова отвешивает уже не легкий, а поясной поклон. На фоне Юстеч снова взмывает и молит о помощи кого угодно, но люди рядом начинают понимать, что единственный, кому сейчас нужна помощь, так это сам Юстеч. Исайя с трудом старается не отвлекаться и продолжает. — Прости за грубость, могу попросить ещё об одном: скрась его страдания, — он снова оборачивается на Юстеча, которого уже пытаются оттащить от тела, и суют понюхать какую-то ватку, которая якобы должна его привести в чувства, но это лишь усиливает накатывающуюся истерику и вызывает отказ отходить хоть на шаг от тела Исайя, они оглушающие кричит, бранится и обвиняет всех, находящихся рядом, полностью отрицая все происходящее. «Когда ты успел так вырасти», — думает про себя, не решаясь озвучить. Она снова кивает, просто не находя подходящих слов. Юстеча начинают оттаскивать силком, на что этот настырный начинает ещё пуще всех бранить и вырываться, все это ещё сопровождается реками слёз. Пока Исайя устремляет взгляд на Юстеча, которого утаскивают, а тот продолжает тянуть руки к телу, Валькирия подходит сзади и кладёт руку на его плечо. — Нам пора, — успокаивающе говорит девушка, — о нем позаботятся, все будет хорошо, — он поворачивается с такой грустью в глазах, что даже когда она только увидела его, умирающего на поле боя, в нем не было и четверти той грусти, которую она видит сейчас. — Точно? — без какого-то укора или недоверия, просто потому что очень волнуется, переспрашивает. Девушка слегка кивает, не решаясь сказать ложное «обещаю». На самом деле она уже знает, что боль и горе Юстеча не сможет угомонить ни она, ни Один, ни кто иной. Его отсчёт уже начался, сегодня-завтра она придёт и за ним. Нервно сглатывая, она постукивает парня по спине, а его взгляд снова устремляется в сторону удаляющихся криков. — Пора.