В погоне за ангелами

      Антон резко подскочил на кровати, тут же усаживаясь обратно. Тело сковала волна страха, сравнимая по размерам с самым настоящим стихийным бедствием. По спине пробежал поток из неприятных колющих мурашек, пробиравших до костей.       Луна за окном светила ярко, освещая всю комнату, и ни одно облачко не смело перекрыть ей взор. Дыхание сбилось, вдохи были рваными и редкими. Шастун дышал через раз, то и дело глядя по сторонам и пытаясь понять собственное местонахождение.       Щёки полыхали и неприятно стягивались, словно покрыты плёнкой, от слёз. Из лёгких наружу вырвался всхлип, который был достаточно громким, чтобы Арсений из своей спальни напротив услышал его, если он конечно не спит как убитый.       Подросток по инерции закрыл рот рукой, дабы не издавать лишних звуков, но этого было достаточно. Мужчина, коротко постучав и недожидаясь ответа, вошёл в помещение. — Тош, всё хорошо? — сонным, но уже взволнованным голосом поинтересовался брюнет, потирая глаза руками, чтобы прозреть, ведь в комнате было довольно светло, от того на щеках и под глазами яркими пятнами бликовали разтертые слёзы. — Ты… Плачешь? — Арсений вмиг приблизился к парню и, сев на край кровати, обнял того, прижимая к груди и успокаивающе поглаживая по затылку. — Кошмар, да?       Шасту давно не снились кошмары. Он давно с облегчением забыл то чувство, когда просыпаешься среди ночи, окутанный страхом, или вовсе без возможности пошевелиться. Раньше, лет в четырнадцать-пятнадцать его мучили кошмары. Ужасно мучили. Он не спал неделями, боясь увидеть воплощения своих сноведений вновь. Прибегал к родителями в немыслимую рань, те отмахивались, мол, «никого там нет, иди спи».       Тоша ничего не ответил. Молча ткнулся носом в помятую домашнюю футболку Арсения, в которой он спал, и сжимал края ткани на коротких рукавах в окольцованных пальцах. Он вообще когда-нибудь их снимает?       Всхлипывал. Тихо, словно боялся что за это его осудят, но сделать ничего не может. Солёные капли катятся по щекам ручьём. Кошмар не был страшным, нет. Он был страшным только для Антона. В нём Арс лежал на его коленях с пробитой пулей грудной клеткой, с левой стороны, и истекал кровью на руках парнишки. Люди бегали, суетились, вокруг всё полыхало и взрывалось. Война.       Шастун с раннего возраста боялся войны. Его ныне покойная бабушка рассказывала ему о всех «сюрпризах» данного явления. О том, как они голодали неделями, как помогали военным находить бомбы, и чистили вместе с их бабушками картошку. Они тогда совсем ещё дети были, лет по десять-двенадцать. Боялись. Сильно.       Страшно было и детям помладше. Совсем малыши не понимали что происходит, потому просто мирно спали на руках у матерей, если те ещё были живы.       Из раздумий парня вырвал чуть осипший голос мужчины: — Успокоился? — аккуратно спрашивает, боится напугать, выйти из зоны доверия. Смотрит беспокойно, волнуется, обнимает и гладит по спине. Всё это успокаивает Антошу, но ещё сильнее успокаивает то, что Арсений здесь, живой, здоровый. Сидит тут и обнимает бережно. Что глаза его голубые, словно океан, смотрят взволнованно, а тёмные брови приподняты от волнения. — Уг-гусь, — Шастун своего голоса узнать не может. Тихий, хриплый, прерывистый. Не его. — Умница, всё хорошо? Один ляжешь?       Антон ляжет. Скрепя сердцем, но ляжет один, ведь попросить Арсения лечь с ним — что-то за гранью фантастики. Пацан слишком упёртый, чтобы проявлять такую слабость. Читать сказки на ночь, да. Поить таблетками при болезни, да. Но ложиться рядом, просто чтобы успокоить, нет, это слишком. Но что «слишком»? Слишком стыдно? Слишком слабо? Слишком неправильно? Парень и сам не знает если честно, да и знать не хочет. — Не ляжешь, — Мужчина отодвигает парня от себя и хлопает по бедру, чтобы дальше тот продвинулся сам. — Двигайся, кстати, как нога? — Нормально. И не болит почти. К Новому Году буду как огурчик, — Шаст даже радости в голосе не скрывает, и радости не от того, что его нога действительно почти зажила, а от того, что он не будет спать один. А тем более, что будет спать с Арсением. — Вот и отлично. За эти четыре месяца тот для парня стал ближе чем родители. С Арсением он мог поговорить на любые темы, рассказать обо всём что наболело и он знал, тот поймёт, поймёт и примет таким, какой есть. За это время он стал понимать мужчину с полуслова, чуть ли не мысли читать, понимать, когда у того хорошее настроение, а когда его лучше не трогать. За это время он… Влюбился в Арсения. Это новое для парня чувство. Чувство того, что без этого человека ты не сможешь существовать. Чувство того, когда при виде этого человека внутри всё переворачивается, а бабочки в животе вылезают из своих коконов. Оставшуюся ночь Шастун спал как младенец. Под брюхом у Арсения и переплетая с ним же конечности.

***

      Антон проснулся от нехватки какого-то тепла рядом. И, с трудом открыв глаза, парень понял, что, во-первых, он в квартире Арсения, которую тот знал уже лучше своей, во-вторых, что сам хозяин, судя по запаху, что-то кашеварит на кухне.       Чуть ли не ползком подросток добирается до кухни, остановившись в дверях, от потемнения в глазах. Нога побаливает, но шатен упрямо стоит на ногах. — Доброе утро, — сонным голосом, на чистом автомате, говорит Шаст, всё ещё шатаясь от утреннего приступа продросткового возраста, в конце концов, всем нам это знакомо. — Оо, проснулся, добрый день. — Уже день?! Почему вы не в школе? — Шастун спросонья не сразу понял что происходит. — Ты. Сегодня воскресенье, к тому же, ещё только десять. — Что? — пропускает мимо ушей последнюю фразу парень. — Называй на ты вне школы. Мы с тобой давно знакомы, не хочу лишний раз чувствовать себя старым, — зевая, прикрывает рот Арсений, и ставит на стол целую тарелку сырников. — Хахах, понятненько, — и Шаст тоже зевает в нехватке воздуха. — Тогда в…Ты называй меня Шаст. Мне так больше нравится. — Хорошо, хорошо, — улыбается Арсений. За окном светит солнышко. Это утро точно удалось.