Наизнанку-2. Реальная сказка

1931, Сентябрь. Сказочный мир, Сказкоград

      Многочисленные часы, разбросанные по всем уголкам комнаты, пробили полночь, когда дверь в кабинет отворилась, пропуская Нину. Непривычно домашняя, с распущенными, чуть вьющимися из-за дневной укладки волосами, в нежно-голубом полупрозрачном пеньюаре поверх ночной сорочки, она настолько чужеродно смотрелась в строгом кабинете, будто экзотическое растение распустилось в розовом саду. Модест, прежде занятый документами, поднял на нее удивленный взгляд и, задержавшись на сосредоточенном лице жены, на всякий случай спросил:       — Что-то случилось?       — Я не могу просто так прийти к мужу? — парировала Нина, поправляя все норовивший упасть с плеча пеньюар, и Модест, быстро взглянув на часы, покачал головой:       — Ты пришла в двенадцать ночи в кабинет, где, по твоим же словам, «слишком давит время», к мужу, с которым днем стараешься не пересекаться. Значит, либо тебе что-то нужно, либо что-то случилось.       — Либо я соскучилась, — она пожала плечами, и Модест рассмеялся — настолько диковинно звучало ее признание, что в него было невозможно поверить.       Нина, поколебавшись с минуту, обошла стол и, сев на узкий деревянный подлокотник, пригладила сбившийся в сторону галстук мужа и задержалась кончиками пальцев на его груди.       — Нельзя же так работать, Модест, — с усмешкой попеняла она, отчего-то дрожавшим голосом, — не мальчик уже. Себя беречь надо, сам же говорил, что сердце покалывает и зрение падает.       Модест, казалось, дышать перестал, неотрывно наблюдая за ней, за ее трепещущими полуопущенными ресницами и сжатыми до побеления губами — точь-в-точь Алиса в детстве после шалости или провинности приходила просить прощения.       — Нин, посмотри на меня, — тяжело сглотнув, взмолился он и, дождавшись исполнения просьбы, заглянул ей в глаза — всегда горделивые, страстные, сейчас они были настолько опустошенные и испуганные, что у него сжималось сердце.       Она вдруг протянула руку к его лицу, с забытой Модестом нежностью коснувшись небритой щеки и прикрыла глаза, точно запоминая.       — Иди сюда, — на выдохе сказал он, распахивая руки, и Нина послушно пересела к нему на колени и, обняв за шею, прижалась лицом к его плечу, словно маленькая. Он, инстинктивно обняв ее, подумал, что что-то неестественное было в действиях супруги, и дело вовсе не во внезапно проснувшейся нежности. И, желая исключить самые страшные предположения, Модест провел носом по ее макушке и доверительно спросил: — Можно что-то исправить?       Она не ответила, и в ее молчании — тягучем, звенящем, прерываемом лишь трещанием десятка часовых стрелок и ходиков, — был самый страшный ответ, который можно было представить. И он, страшась представить истинную причину беспокойства супруги, задумчиво накрутил на палец шелковистый светлый локон, да так и застыл, молясь всем богам, чтобы ему просто почудился ее страх.       — Время давит, — шепнула спустя пару минут Нина, настолько тихо, что Модест едва разобрал слова, скорее догадавшись, чем расслышав произнесенное.       — Время не может давить, — привычно напомнил он.       — Давит, — она упрямо покачала головой и вдруг оторвала голову от груди мужа и, заглянув в его глаза, попросила: — Поцелуй меня.       И он поцеловал, щекоча щетиной ее нежную кожу и поглаживая скрытую тонким пеньюаром спину. Точно в последний раз, точно утро никогда не наступит, точно в любую секунду она могла испариться, и даже не знал в тот момент, насколько близко это было к истине.       — Будь аккуратнее, — шепнул Модест, прерывая поцелуй, и она, нервно вздохнув, ослабила узел его галстука и вдруг уткнулась своим лбом в его.       — Почему ты меня так сильно любишь? — спросила Нина одновременно неудоуменно и обвиняюще, и он, не сдержавшись, взял ее ладонь в свою и коснулся тонких пальцев губами.       — Это мои личные бремя и награда, — спокойно сказал он, поглаживая ее кисти, и Нина сдавленно покачала головой, чуть ощутимо ударяя его кулаком в грудь:       — Старый дурак.       — Знаю.       Она расстегнула верхнюю пуговицу на его рубашке и потянулась за еще одним поцелуем, и Модест, отвечая, не мог отделаться от ощущения, что отбивающие ритм маятники в самом деле стучат слишком громко и давяще, точно грозясь вот-вот насовсем остановиться.

***

Безвременье. Сказочный мир, Сказкоград

      Маша пробовала очередную комбинацию ингредиентов для антидота Саши, как двери в ее лабораторию распахнулись, и привычную звенящую пустоту разрезал гомон всевозможных голосов. Варя и Ветерок, спевшись, рассказывали складную историю о том, как ночью в библиотеке повстречали Визиря и как он подкинул им важную зацепку. Вася себе под нос бубнил о том, что королевскому советнику доверять не стоит — такие странные маски, по его словам, хорошие люди не носят, а Алёна чуть ли не вторила ему о том, что существенных причин подозревать в чем-то Визиря у них нет. Саша, пытаясь перекричать остальных, спрашивал, как обстоят дела с его лекарством, и лишь только Снежка с искренним интересом спросила Машу о самочувствии.       Кивнув на Снежку благодарный взгляд, Маша положила стеклышко с образцом зелья обратно на предметный столик микроскопа и, подперев щеку ладонью, устало уставилась на шумную компанию. Левое веко ощутимо дернуло вниз — Маша так и не поняла почему, от нервов, недосыпа или того, насколько чужеродно это многоголосие смотрелось в прежде тихой лаборатории. Виски кольнуло новым приступом головной боли и Маша тяжело вздохнула, мысленно досчитывая до тридцати — этого как раз хватило для того, чтобы звуки спора друзей слились в сплошную какофонию — и громко прокашлялась.       На удивление, это возымело эффект, потому что уже через минуту Варя опустила перед Машей книги и какие-то записи и, вновь повторив подробности ночной встречи, уперлась руками в стол и заключила:       — Короче говоря, нам нужно твое экспертное мнение. И, если все получится, мы сможем расколдовать отца Алисы.       Бегло оглядев принесенные вещи, Маша приспустила очки и зажмурилась. Очень сильно хотелось спать, тем более что уже несколько дней она заваливалась в комнату глубоко за полночь и возвращалась в лабораторию, едва светало. Не стояло бы время, у нее бы непременно залегли под глазами глубокие мешки, которые бы крайне удачно контрастировали с растрепанной косой и смятым кружевом на платье.       — У меня сейчас вся голова забита снадобьем для Саши, — сказала она, возвернув очки на место. — Может, вы как-то без меня разберетесь?       — Мы бы с удовольствием от тебя отстали, — заверил ее Ветерок, — только среди нас больше нет гениев зельеварения, я вот, например, в них вообще не сведущ, у меня по ним трояк был.       Варя со смешком заметила, что в аттестате Ветерка количество троек существенно превосходило все остальные оценки, а Саша, уперевшись ладонями в стол почти перед Машиным лицом, залебезил:       — Манюнь, ну правда, нам без тебя никак не справиться, ты же у нас самая умная, самая ответственная, самая хорошая.       — Но твой антидот…       — Да не переживай ты так, еще денечек-два я протерплю, — клятвенно заверил он, и Маша, спрятав лицо в ладонях, вымученно простонала.       Денечек… Еще один такой денечек, и она сама злым демоном станет — таким, что никакая Наталья Матвеевна не спасет. Горько усмехнувшись этой мысли, Маша постаралась взять себя в руки и всмотрелась в принесенные друзьями бумажки. Перед глазами плыли буквы, смазываясь в одну сплошную нелепую картинку, и Маше понадобилось несколько минут, чтобы настроить взгляд и разглядеть написанное.       — Да тут денечка не хватит, — сказала она, поднимая взгляд с листка на ребят. — Нужно найти ингредиенты, приготовить зелье, испробовать его… и я против того, чтобы сразу использовать его на Лидделле — что не так пойдет, и он не просто не расколдуется, а еще и рассыпится! Алисе это вряд ли понравится.       Друзья переглянулись, всего на мгновение застыв в так желаемой Машей приятной тишине, а затем вновь загалдели, наперебой подкидывая всевозможные идеи и советы.       — Хорошо! — крикнула на высокой ноте Маша, но это казалось таким тихим и вымученным на фоне остального шума, что она поразилась, что ее вообще услышали. — Дайте мне пару дней, я что-нибудь придумаю.       Обрадованная Варя тут же чмокнула ее в щеку, Ветерок с Сашей одновременно уважительно присвистнули, а Вася с Аленой хлопнули в ладони друг друга. Одна лишь Снежка, дождавшись, когда довольные друзья покинут лабораторию, подошла к Маше и, аккуратно присев на краюшек стола, спросила:       — Может, ты отдохнешь немножко? Тяжело смотреть на то, как ты себя ради общего дела мучаешь.       Маша упрямо мотнула головой.       — Нет, Снеж, некогда.       Снежка в ответ укоризненно покачала головой и через полчаса возвратилась с чашкой кофе и тарелкой с фруктами. И Маша, с удовольствием навалившись на нарезку яблок, была ей даже благодарна — во всяком случае, гораздо больше, чем Варе, подкинувшей ей новую головоломку.       За новым исследованием она провела не меньше пяти лун, хотя, по правде говоря, искусственные дни давно слились в один. Ее периодически навещали ребята — кто с вопросами о продвижение дела, кто с предложениями помочь, от которых глаз дергался все больше; пару раз приходил Ветерок, принося недостающие компоненты из списка Визиря. Каждого Маша встречала уставшим взглядом и надеждами о том, чтобы ей не вверили еще какое-нибудь непременно важное и срочное дело, а провожала, чуть ли не плача от нахлынувшей усталости.       Покидая спустя дни лабораторию с готовым зельем, Маша не рассчитывала, что ее сразу же подхватят под руки Варя и Ветерок и перенесут в заброшенную усадьбу. Вскоре там появилась и Алиса, в нетерпение прижимающая ладони к груди.       — Вы уверены, что сможете расколдовать папеньку? — спросила она, переводя полный надежды взгляд со статуи отца на склянку в руках Маши.       Ветерок с Варей наперебой начали рассказывать ей про находку таинственного рецепта, который по всем признакам должен помочь вернуть Модесту Людвиговичу первоначальный живой вид, и о невероятных талантах Маши в зельеварении.       — Сработать-то оно, конечно, должно, но я по-прежнему в нем не уверена, — сказала Маша, едва ребята закончили свою речь. Во время эмоционального разговора друзей она опустилась на диван рядом со скульптурой и устало разглядывала собственные пальцы. — Я считаю, что зелье надо протестировать.       — У тебя есть другие каменные знакомые? — спросила Варя, и Маша в ответ вскинула руки — делайте, мол, что хотите, я на себя грех брать не желаю.       Разразилась новая баталия: Ветерок предлагал еще немного подождать, Варя уверяла, что у них нет ни времени, ни возможности на дальнейшие эксперименты, а Алиса то и дело просила поскорее перейти к действию и обойтись без жертв по отношению к Модесту. Маша едва вслушивалась в их громкие щебетания, благодаря судьбу лишь за то, что вторая половина их компании осталась во дворце, чтобы не привлекать лишнего внимания — иначе бы на крики их дебатов точно сбежалась вся округа, а бедный князь очнулся без всяких зелий, лишь бы они замолчали.       Руки привычно метнулись к карманам, но желаемой пачки сигарет не нащупали. Маша, не сдержавшись, прорычала сквозь зубы — ребята, увлеченные разговором, этого не услышали, — и устало откинула голову на пыльную диванную спинку. Из-за разыгравшихся нервов страшно хотелось курить, но последнюю сигарету она скурила еще на лесной полянке в ночь после бала.       — Хорошо, давайте попробуем, но небольшую дозу, — сдался наконец Ветерок, и Варя победно хлопнула в ладоши.       — Вы хотите расколдовывать его здесь? — спросила Алиса, презрительно оглядывая грязную комнату. — А если папеньке понадобится постельный режим, он что, в этой пыли лежать будет? И вообще, здесь не безопасно, кто знает, кто еще сюда ходит — вон, смотрите сколько птичьих следов!       — А что нам его, во дворец вести? Вот Их Величества обрадуются! — воскликнул Ветерок, и Варя, пихнув его локтем в бок, заметила, обращаясь к Алисе:       — У нас нет иных вариантов, кроме королевского дворца и вашего поместья. Но ни там, ни там со статуей пропавшего князя сейчас лучше не появляться.       — Есть у меня одна мысль, — подала наконец голос Маша, и все как один повернули на нее головы.       Она тихонько вздохнула. Договариваться с упрямым хозяином дома, по всей видимости, тоже придется ей. И в своем предположение она ошиблась только в одном — хозяин дома был не упрям, а невыносим и твердолоб, как стадо быкорогов.       За десять минут разговора с Романом Маша успела потратить последние хранившиеся в запасе нервные клетки, хлопнуть ладонью по дверному проему и обозвать Рому «самым невозможным человеком во всех мирах».       — Да не могу я его принять! — не выдержал он, повысив голос, и Маша невольно вздрогнула — сейчас он как никогда был похож на разбуженного посреди зимы медведя-шатуна. — Я один раз беглянку Дракулы принял, еле в живых остался. А тут не какая-то графская девчонка, а целый князь. Ну уж нет, вы играйте в какие хотите игрушки, а я в ссылку за кражу Хранителя времени не хочу.       Маша в ответ схватилась за ручку входной двери и так резко ее захлопнула, что со стены на пол крыльца посыпалась побелка. Стоявшая в паре метров от дома Варя насмешливо хмыкнула, без слов напоминая о том, как с самого начала была против того, чтобы наведываться к Роме, ведь он, по ее словам, был самым настоящим неотесанным мужланом.       Маша же вымученно простонала и уткнулась лбом в нагретое солнцем дерево, раздумывая, уйти ли ей или еще раз попытать счастье в уговорах Малахитова. Оба варианта казались одинаково безнадежными. А ведь она еще, глупая, столько всего по поводу него надумала!       — Ромочка, ты совершенно не умеешь общаться с дамами, — услышала Маша нравоучения Сони из-за закрытой двери. Рома пробурчал в ответ что-то невнятное, явно сказанное на ухо сестры, и Соня воскликнула: — Но это же русалка!       Не прошло и секунды, как дверь открылась, едва не сшибив Машу с ног, и вновь оказавшийся в поле ее зрения Рома сложил руки на груди и в неясном смущении опустил глаза.       — Ладно, — сдался он, — ведите своего князя. Но если вдруг что…       Маша, поняв его угрозу с полуслова, отчаянно закивала, а Варя, недолго думая, телепортировалась в усадьбу докладывать об успехах переговоров и вскоре вернулась, но уже не одна, а в компании Ветерка, Алисы и каменного Модеста.       Рома ворчал все то время, что князя укладывали на кровать и замолчал лишь когда Сонечка зарядила ему по спине своей куклой. В любой другой момент Маша, наблюдая за этой семейной сценой, обязательно бы рассмеялась, но сейчас она лишь мысленно поставила галочку когда-нибудь подумать над ниточками давления на Рому, и перевела взгляд на друзей.       Ветерок, мерил шагами небольшую комнатку, неотрывно глядя на сидевшую на краю кровати Машу, а стоявшие по обе стороны от нее Алиса и Варя замерли в томительном ожидании.       — Долго ты еще будешь бутылек взглядом прожигать? — не выдержала Алиса, и Маша подняла на нее растерянный взгляд.       — Боюсь я, вдруг не получится, — сказал она, и наконец заметила, что ладони, державшие зелье, трясет, точно в приступе.       — Тогда переходим к внеплановому плану «Б», — вздохнул Ветерок и, в два шага оказавшись возле Маши, вырвал из ее рук бутылек и, прежде чем ребята успели что-то сообразить, сделал небольшой глоток.       — Ты с ума сошел?! — крикнула Варя, бросившись к нему, и Ветерок, приобняв ее за плечи, спокойно сказал:       — Зато протестировал.       Маша глядела на него не моргая, но ничего, кроме выражения задумчивости и осторожности, в его лице не разглядела. Он не упал в обморок, не побледнел и даже не превратился в камень, и, осознав насколько легко он отделался, она выдохнула и поднялась с кровати, произнеся:       — Камикадзе чертов.       Варя, поддерживая ее возмущение, дала Ветерку подзатыльник, а он, оглянувшись на отошедшую в противоположный угол комнаты Машу, с усмешкой предложил:       — Раз все так хорошо прошло, предлагаю продолжить наше испытание.       Варя шепнула ему на ухо что-то такое, отчего Ветерок почесал нос, однако все-таки отошел от нее и сел на освобожденное Машей место, поднося зелье к губам статуи. Алиса, не в силах наблюдать за ним, спрятала лицо в ладонях.       Когда последняя капля упала на каменные губы Модеста, все замерли в ожидании. Секунда, две, три — не произошло ничего. Камень не треснул, не растворился, не рассыпался в труху, только чуть потемнели смоченные зельем места. Осознав, что дальше ждать бессмысленно, Маша воспользовалась всеобщей отвлеченностью, юркнула из дому и бросилась прочь по двору. Едва завернув за угол сарая-мастерской, она, не заботясь о чистоте платья, села прямо на землю, коснулась спиной шершавой деревянной стены и, стянув очки, беззвучно заплакала.       — Такими темпами, ты своими слезами мне весь двор зальешь, — раздалось совсем рядом с ней, и Маша растерянно оглянулась.       Без очков она видела только стоявшее в шаге от нее огромное пятно, говорящее голосом Ромы. И надо же, подумала она, из всех он оказался единственным, кто заметил ее отсутствие.       — Чего пришел? — буркнула она, подтягивая колени к груди. — Полюбоваться? Так любуйся на здоровье, только меня не трогай!       — На что любоваться, на твои красные глаза? — спросил Рома, однако в его тоне Маша расслышала усмешку.       Она ответила не сразу. Сначала протяжно всхлипнула, пряча лицо в коленях, а затем, так и не дождавшись каких-то действий со стороны Ромы, заговорила:       — Как же мне это все надоело! Всем от меня что-то надо. Ключ укради, миссию проконтролируй, зелье создай и вот еще одно попробуй. А самим хорошо, они на свидания бегают, а я одна все время! А я ведь не железная, я устала, я домой хочу!       Она что есть силы ударила кулаком в землю и поморщилась от боли — костяшки в результате соприкосновения с мелкой галькой оказались нещадно счесанными.       — Ну всё, — глотая слезы, буркнула она, — теперь от столбняка помру.       — Пойдем, — вдруг сказал Рома, и Маша растерянно хлопнула глазами.       — Куда?       — Руку обработаю, а то и впрямь занесешь чего.       Она упрямо качнула головой, и Рома, пробурчав пару непечатных слов, схватил ее под мышки, точно ребенка, и занес в сарай. Маше не осталось ничего, кроме как надеть обратно очки, которые сразу же запотели от слез, и послушно протянуть руку.       — Прости, что я на тебя все вывалила, — чуть слышно сказала Маша, оглядывая скромную мастерскую. Взгляд сразу же зацепился за множество заставленных инструментами, фрагментами будущей мебели и деревянными фигурками полки и ящики, среди которых сейчас внимательно рыскал в поисках чистой тряпки Рома. — У меня просто нервы ни к черту, сколько времени мы здесь вдали от дома, а тут еще и зелье, за которым я столько дней провела, не сработало…       — Нельзя потому что в себе ничего долго держать, — отозвался Рома, выуживая из сундука несколько чистых платков. Схватив с полки темную банку, он уверенно направился обратно к Маше. — Чем дольше в себе всё держишь, тем хуже.       — А ты ж у нас дипломированный психолог… Ай! — зашипела она, когда Рома без предупреждения капнул на глубокие ссадины ужасно вонючую и щиплющую мазь.       — А ты всегда такая колючая, как репей?       Маша не ответила. Лишь сильнее поморщилась, когда Рома промокнул платком костяшки, и, наблюдая за его грубоватой заботой, невольно вспомнила, как в детстве мама обрабатывала ей содранные после падения с дерева коленки. Она ворчала тогда, что Маша в очередной раз без спросу сбежала в лес и вопреки всем запретам взобралась на верхушку ясеня, но безжалостно обрабатывала ранки болючим зельем… и нежно дула на ссадины, приговаривая о том, что такими темпами дочь в следующий раз домой без головы придет.       — Не приду, — ответила тогда Маша, обиженно надув губы, и в ответ на недоуменный взгляд матери пояснила: — Без головы не ходят.       От детских воспоминаний ее отвлек неожиданно нежный жест Ромы: отставив в сторону заживляющую мазь, он принялся повязывать вокруг ссадины платочек и даже пытался превратить торчавшие из узелка края в подобие бантика.       Маша от удивления высоко вскинула брови. Грузный ворчливый медведь перевязывал ее руку на бантик — и это казалось настолько правильным и естественным, что она не удержалась и широко улыбалась.       — Спасибо, — сказала она, когда Рома наконец закончил с перевязкой, и он с прежней грубостью махнул рукой:       — Ты только больше, пожалуйста, с землей не дерись, а то у меня на тебя платков не хватит.       Маша собралась было ответить ему что-то саркастичное, но не успела: со стороны дома послышались громкие голоса, и висевшие над входной дверью часы отбили четыре.