Огонь и Гром

Непримиримые противники встретились в битве не на жизнь, а на смерть, стоило им сойтись лицом к лицу. Какой может быть мир между полностью друг другу противоположным – днем и ночью, добром и злом, алебастрово-белым щитом с золотой молнией рыцаря и сотканным словно из самой тьмы плащом колдуна. Сражение продолжалось всю ночь напролет, не закончилось и утром. Оба были изранены, но сдаваться на милость врага не собирался ни один из них. То один одерживал верх, то другой, но никто из них надолго. Еле живые к следующему заходу солнца, Гром с Огнем уже не встретили его новый восход, отразившийся в их никем не закрытых глазах с потухшими взглядами. Не один из них так и не сумел победить, лишь проиграли равно оба. *** Рыцарь призвал себя собраться с мыслями и подумать получше, не то все, что ему представилось, тем вскоре и закончится. Думалось Грому с величайшим трудом. Все из-за проклятого колдуна! Совсем еще, оказывается, молодого человека, тогда как воображение нарисовало рыцарю по пути к месту сражения уродливого старикашку, вовсе на человека слабо похожего. Из-за юноши прекрасней всех рыцарем встреченных юных дев и блистающих красотой благородных дам! Его волосы цвета осенней яркой поры так и тянули к ним прикоснуться. Рукою, а лучше губами. Еще лучше было бы лишь коснуться губами его губ, прекрасней чего уже точно ничего быть не могло во всем свете. Сэр рыцарь напомнил себе, что он собирался как следует продумать план предстоящей схватки, и тут же об этом забыл. Как его зовут на самом деле, и то позабыл, и откуда он родом, а так же, как и для чего здесь оказался! Лишь только колдун, сидящий на поваленном бурей дереве, поднял голову и обжег его синеющим ярче небес взглядом из-за пламени рыжих волос, норовящих спрятать лицо, прекрасней райского блаженства. - Выпьешь со мной вина? – запросто обратился к нему доселе незнакомец, как к старому другу, каковыми им было не стать никогда в жизни, и после смерти тоже никогда. Гром глянул на протянутую к нему чашу, а более того на изящную руку, держащую ее в тонких, прельстительных пальцах, каждый бы из которых перецеловать поочередно и не по разу. Решил было, что дерзкий мальчишка-чародей его за совсем глупца-простака принимает, вознамерившись отравить. Понял почти сразу, что это не так, что не в его это духе, если судить по обугленной дровнице из человеческих тел, сложенной им на лесной окраине. Но головой в твердом отрицании помотал все равно, как не захотелось покорено кивнуть. В тот же миг ослепила рыцаря разящей молнией догадка о том, что уже было содеяно, потому травить его душегубу-колдуну больше не было никакой нужды. Он зачаровал его! Отсюда и мысли, с богопротивными желаниями, каких у Грома отродясь не бывало. Рука в латной перчатке привычно легла на рукоять остро наточенного перед битвой меча. Оглушительно громко заскрежетала сталь, покидающая ножны, чтобы вдоволь напиться крови. Держащая деревянную чашу рука разжала пальцы, давая вину пролиться на землю. Взметнулась белой птицей ввысь. Только черный широкий рукав затрепетал на ветру траурным парусом.