Отражение

Захлопнув капот, Тома убирает свечной ключ на полку, стягивает через голову спецовку, пахнущую бензином и маслом. — Ну всё, Пит, эта готова, — тянется за своей футболкой, — можно сдавать. — Заебись, Том, — отзывается Питон, — как хозяин приедет рассчитываться — два косаря твои. Слушай, а может, перебирайся к нам на постоянку? Ларёк твой в хлам разнесло — хуй знает, будут ли вместо него что-то открывать. А на тачках ты уже руку набила. — Ага, представляю, как обрадуются ваши клиенты, когда им тачки чинить баба выйдет, — Тома хмыкает, забирается на высокий табурет, свешивая ноги. На пыльном столе стоит чья-то «Балтика» — Тома не долго думая присасывается к банке, жадно глотает. — А чё, наши все в теме, а к залётным можешь не выходить, — Питон плюхается рядом. — Не, серьёзно, я бы на твоём месте с Русом на этот счёт перетёр. Он как раз недавно говорил, что надо бы кого-то четвёртого найти, а со стороны брать не хочется. — Подумаю, — Тома пожимает плечами, закидывает опустевшую банку в ведро в углу. — А где Рус? Чё-то его с утра не видно. — Да за водой пошёл, — Жека, крошащий дошик в тарелку, поднимает голову. — Там сейчас очереди — пиздец. — Уж за столько времени можно было обернуться, — фыркает Тома, покачивает ногой в воздухе. — Руса только за смертью посылать. — Пит, слыш, а чё ты не вскипятил? — Жека встряхивает чайник, на дне слабо плещется вода. — Жрать хочу. Баклажка где? — В манде, — Питон кривится, пинает под столом большую пластиковую бутыль, и она медленно выкатывается. — Пить надо меньше, уёбки. Ждите теперь, пока Рус с водой вернётся. Жека что-то недовольно бубнит под нос. Тома встаёт, одёргивая футболку, накидывает сверху кожанку. — Я за водой, — подхватывает баклажку. — И за Русом. — Ну иди, иди, — Питон вздыхает. — Надеюсь, мы хоть тебя не потеряем. Жека вытягивает шею: — Может, тачку возьмёшь? — Так её Рус с утра взял, — Питон кривится, — и где тот Рус… Махнув парням, Тома выскакивает за дверь, после прокуренного гаража с удовольствием вдыхает свежий влажный воздух. С пустой баклажкой идти недалеко, вот обратно пять литров тащить — то ещё удовольствие. Тома срезает дорогу через пустырь, через овраг — ботинки чавкают во влажной грязи. На всякий случай она набирает Руса, но он не отвечает. Дорогу она помнит хорошо, да тут и не ошибёшься: громкоговорители и ментовские сирены слышно издалека. Обычно бубнят что-то про пять литров в одни руки, но сейчас… Тома вслушивается, ускоряет шаг. Слова другие. «Граждане, сохраняйте спокойствие!» «Граждане, разойдитесь! Немедленно разойдитесь! Нападение на сотрудников правоохранительных органов является уголовным преступлением и наказывается согласно статье триста семнадцать часть один…» Ноги скользят по влажному асфальту, Тома вылетает на площадку, туда, где обычно стоят ярко-жёлтые водовозы. Сейчас их не видно, сейчас всё закрыли чёрно-болотные спины, шлемы, дубинки. Тома застывает, пытаясь понять, что ей делать, где найти Руса и как взять воды, но тут она видит чьи-то худые ноги в кроссовках, которые волокут по асфальту, видит ярко-рыжие волосы, ранец, веснушчатое, совсем детское лицо, забрызганное грязью — и она бросается вперёд, обеими кулаками бьёт мента в живот, отбивая у него школьника.

***

Машину опять потряхивает, и дорога та же, по которой они пару дней назад ехали к инопланетному кораблю. Только теперь Валентин за рулём сам, а сзади у него не депутат, а дочь и пришелец, которого она, получается, подобрала и выходила — перед этим чуть не убив. Валентин время от времени косится на них в зеркало, видит, как они жмутся друг к дружке, настороженно переглядываясь, и как пришелец обеими руками обнимает большую круглую железяку, которую он называет «шилк». Валентин больше двух часов убил в правительстве, доказывая, что инопланетную хреновину всё-таки надо отдать. От бестолковых споров, от гвалта чиновников и депутатов дёргало висок. Но главное — он получил то, о чём просил этот Харитон. Без чего он не сможет улететь и оставить наконец их всех в покое. «Я надеюсь, вы не пожалеете, Валентин Юрьевич», — сказал ему вице-премьер, подписывая распоряжение. Что ж… когда данных не хватает, остаётся верить чутью. И разгребать потом последствия. — Значит, ей досталась часть твоих способностей, — бросает Валентин, не оборачиваясь. — Этот браслет можно как-то снять? — Эй, — Юля сердито вытягивает шею, — я здесь, вообще-то! — Снять, думаю, можно, — Харитон поворачивается к ней, осторожно дотрагиваясь до её руки. — Но я не считаю это полезной идеей. Сейчас, по-видимому, в организме Юли идёт перестройка, адаптация. Браслет может помочь. Валентин вздыхает. — Я хочу объяснить, — торопливо добавляет Харитон. — Этот… энергообмен, который произошёл между мной и Юлей, не является типичной реакцией на переливание крови. Я не медик, я не могу строить предположения с достаточной мерой обоснованности, но, возможно, при высокой степени психофизиологической совместимости донора и реципиента… Машина подпрыгивает, и Хэкон осекается, ойкает. — Ты чего… язык прикусил? — голос Юли тихий, встревоженный. — Открой… рот открой, я гляну. Позади слышна возня. Валентин смотрит на дорогу. Они спускаются под мост — один из немногих на весь район, что уцелел, съезжают на пустырь. По стеклу то начинает барабанить дождь, то прекращается, дворники размазывают капли вместе с пылью. Большой серый шар уже виден из-за разломанных коробок домов, Валентин прикидывает, с какой стороны подъехать. — Тащ полковник, — рация в ухе оживает с хрипучим треском, — на третьем раздаточном пункте беспорядки, столкновения местных с полицией. Великолепно. То, что нужно, когда у тебя в машине пришелец, дочь, которой неймётся влезть в очередную переделку, и инопланетный прибор, разрезающий время и пространство. — Полиция справляется? — Так точно, волнения взяты под контроль… но у нас два трупа, огнестрелы. Стрелял, похоже, кто-то из местных, ищем его. Валентин сжимает зубы, подавляя ругательства. — Сейчас буду. Действуйте аккуратнее, силу применяйте только в отношении тех, кто представляет прямую угрозу. — Есть! Юля за спиной неодобрительно сопит. — Аккуратнее, как же… Всех, кто под руку попадётся, в автозак запихивают. — В агрессивно настроенной толпе не всегда можно определить, кто мирный, а кто нет, — сухо чеканит Валентин, разворачивая машину. — Поэтому в неё просто лучше не попадать. — Мы сейчас едем на место массовых беспорядков? — невозмутимо спрашивает Харитон. — Мне нужно там показаться, — Валентин кивает. — Приезд главного может успокоить людей. — Или ты только хуже разозлишь их, и тебе башку бутылкой разобьют, — буркает Юля, сердито поджимает губы. Валентин с трудом подавляет смешок. Напряжение, копившееся за грудиной, под лопатками, вдруг отпускает, хочется обернуться, Юльку крепко к себе прижать. Юлька ведь волнуется за него — и не пытается это скрывать. — Мне знакомы некоторые техники эмоционального воздействия, — подаёт голос Харитон. — Я мог бы выйти вместе с вами и попробовать… — Нет! — выпаливает Юля раньше, чем Валентин успевает что-либо произнести. — Ты будешь сидеть здесь, и не высовываться, и — зря я на тебя, что ли, столько крови угрохала? — Слушай мою дочь, Харитон, — Валентин слегка оборачивается, — иногда она говорит разумные вещи. Сейчас наша задача — благополучно отправить тебя домой. Харитон покладисто наклоняет голову, смуглая ладонь вновь накрывает Юлины белые пальцы, и Валентин переводит взгляд на дорогу, чтобы не начать злиться всерьёз. Ладно. Пара часов — и этот Ромео инопланетный улетит на свою Альфа Центавру или откуда он там. Зато, может, Юля про своего гопника забудет и про его развесёлую компанию. Перед раздаточным пунктом Валентин на всякий случай включает сигналку, но народу уже почти нет. Солдаты ставят на колёса опрокинутую цистерну, нескольких вырывающихся парней волокут к автозакам. Немного подальше — женщины с бутылками, с бидонами, озираются растерянно. Валентин выходит, направляется к ним — спросить, всё ли в порядке, распорядиться, чтобы им дали воды, если они не успели набрать. Задерживаться он не собирается, про трупы ему потом всё равно доложат, а пока главное — Харитон. Валентин идёт обратно к машине и вдруг слышит женский вскрик, резкий, пронзительный: — Здравия желаю, Валентин Юрич! Он рефлекторно оборачивается, делает несколько шагов. У автозака сержант в чёрной форме крутит руки девчонке, растрёпанной, светловолосой, с расцарапанным лицом. Она вытягивает шею, привстаёт на цыпочки, скалясь. — Валентин Юрич! Не узнаёте, что ли? Не чужие, вроде, люди! — Тамара, — он морщится, висок опять дёргает болью. — Чего натворила? Синие глаза, яркие, распахнутые, хищно взблескивают. — А разве у нас надо что-то натворить, чтобы тебя менты повязали?.. Хотя кому я рассказываю, — кривится, запрокидывает голову, — вам же это нравится. Вы ж король Москвы теперь. Вон сколько у вас тут всего, солдатики, машинки, лошадки даже… Не наигрались, а? Валентина прошивает злостью, аж спина каменеет. Он бы сам себе был рад объяснить, почему его так срывает от этих глупых слов, от пронзительного голоса, нагло ухмыляющегося широкого рта, перепачканного то ли в помаде, то ли в крови. Хочется, так хочется, что аж пальцы покалывает — шагнуть вперёд, обхватить узкие плечи сквозь кожанку, сжать так, чтобы нахальный рот скривился уже от боли, и трясти, пока не вытряхнешь из неё всю дурь. Хватать её он, конечно, не будет. Да и разговаривать нет смысла. Валентин просто разворачивается к ней спиной и идёт к машине. Позади слышно что-то вроде мычания, сдавленного, сердитого, потом хлопает дверца. — Во молодёжь пошла, — бормочет ментовский майор, протирая лысину платком. — Мы её живо по статье оформим, товарищ полковник, только скажите. Валентин коротко качает головой, забирается на сиденье. В чём же всё-таки дело? Она его так ловко ковырнула с этими солдатиками-лошадками? Да вроде никогда он к власти особо не рвался, уж тем более — в дурдоме, в который превратилась Москва после этой упавшей тарелки. Что тогда? Разозлился, что оспаривают его авторитет? Было бы кому оспаривать, девчонка какая-то, гопница, девять классов, небось, не закончила… — Куда мы теперь? — тихий Юлин голос заставляет встряхнуться. — К кораблю. — Значит, здесь всё нормально? — Насколько здесь вообще может быть нормально, — хмыкает Валентин. Помедлив, добавляет: — Подружку твою задержали. — Какую? — смотрит с недоумением. — Ткачёву. — Аа… ребятам надо написать, предупредить. А ты не знаешь, надолго её? Валентин пожимает плечами. Он ещё раз прокручивает в голове выкрики Ткачёвой — и вдруг понимает, откуда помнит этот звенящий на грани истерики голос. «Помогите, блядь, тут сейчас всё рухнет, пожалуйста, помогите…»

***

— Ткачёва, — мент зевает, прикрывая рот мясистой ладонью, — Тамара Маранов… Романовна, так? Тома хмыкает. Об её имя-отчество язык сломать нетрудно, это она уж много раз проходила. Звучит по-дурацки, но не менять же. Назвать её Тамарой пришло в голове мамке, начитавшейся каких-то книжек про цариц. Ну и чо — понятно же, что Тамара — это что-то южное, смуглое, черноглазое, и какой смысл было её так называть, если что мамка, что батя — бледные и с соломенными волосами? Смех один. Тома — ещё куда ни шло, сойдёт. Мент печатает дальше — дата рождения, прописка, место работы. Всё как всегда, к этому она давным-давно привыкла, в ментовке страшно только первый раз. Тома крутит ступнёй в измазанном ботинке, трогает расцарапанную щёку. Глядит по сторонам. Уже почти стемнело, лампа тусклая, кабинет еле освещает. Сколько ж тут хлама всякого, папки со стола съезжают, бумажки прямо на полу. Возле компа — ручки, блокнот с неровно выдранными листами, зажигалка… Тома машинально суёт руку в карман — пачка на месте. Достать сигарету, лениво повертеть в пальцах, прикурить от ментовской зажигалки, не спрашиваясь. Вернее, попытаться прикурить: сколько ни щёлкай — не загорается. Мент наблюдает за её попытками с угрюмым весельем. — Пол-отдела пробовало уже, — фыркает. — Думаешь, тебе повезёт? — Да похуй, — Тома разжимает пальцы, зажигалка стукается о стол. — У меня своя была — ваши, небось, спиздили. — Ну не настолько уж нам хуёво платят, — бурчит мент, нажимает на кнопку, и принтер кудахчет, давится, выплёвывая отпечатанные листы. — Читай, подписывай. Тома пробегает протокол глазами. Административка — это ещё по-божески, если вспомнить, как она того мента отпиздила. За такое и присесть недолго. И ведь сейчас-то она это прекрасно понимает, но там, в толпе, об этом вообще не думаешь. Просто — лампочка красная в башке загорается, и ты бьёшь. Ладно. Мальчишка зато сбежать успел. Тома черкает свою подпись внизу каждой страницы, встаёт, вопросительно смотрит на мента. — Штраф не забудь за три недели оплатить, — бубнит он. — Свободна. Язык чешется брякнуть что-нибудь ехидное, потребовать, чтобы зажигалку ей вернули — или самой пообещать купить ему новую. Но на сей раз что-то в мозгу решает, что на сегодня с неё хватит приключений, и Тома молча выходит в коридор, оттуда — к турникету и на крыльцо. Она спускается по ступенькам, ёжась от прохладной сырости, плотнее запахивая кожанку. Небо над головой мутно-фиолетовое, вокруг фонарей расплываются слабые облачка света. Дождь накрапывает, и Тома досадливо морщится, трёт кончик носа костяшками пальцев. За забором, за колючкой торчат коробки домов, разноцветные квадраты окон. Чуть в стороне — такие же коробки, но тёмные и словно обгрызенные. И среди них — верхушка чёрного шара. Пока Тома стоит и пялится на него, внутри шара несколько раз загораются голубые искорки — и тут же гаснут. Вот и гадай, что это может значить. Пришельцы собрались улетать — или готовятся к войне? Тома передёргивает плечами, оглядывается. Под козырьком у кирпичной стенки топчутся две фигуры — одна из них поднимает руку, выходит Томе навстречу. Тома щурится, моргает, убеждаясь, что это действительно Питон, а второй, длинный — Женька. Выдыхает, расслабляясь, идёт к ним, хлопает парней по плечам: — Ну, здорово! Как вы, не скисли тут ещё без меня? Зажигалку дайте, я в этой ментовке долбаной чуть не сдохла без курева. Питон шарит по карманам, протягивает Томе зажигалку. Вспыхнувший огонёк освещает его угрюмое лицо, поблескивает в беспокойных круглых глазах Жеки. Тома с наслаждением затягивается, выпускает ртом и носом горький дым. Стряхивает со лба прилипшие волосы, влажные не то от пота, не то от дождя. — Вы бы хоть зонт взяли, — недовольно морщится. — Рус где? До сих пор, что ли, в обезьяннике? Или заказ какой жирный подвалил? — Том, — сипло говорит Питон, и до неё доходит, что парни ещё не сказали ей ни слова. В животе вдруг сжимается тяжёлый болючий узел, ей хочется заткнуть Питона или самой закрыть уши, ничего не слышать. Питон говорит: — Руса убили.