В глазах твоих видел снег

      — Юнги?       Над ним несомненно возвышался мамин младший брат, ведь именно этим мужчиной пропахла квартира, в которой, судя по бумажке с адресом, он должен был проживать. Да и чувствовалось в нем что-то родное, знакомое, хоть они и не виделись прежде. Юнги только родился, когда его шестнадцатилетний дядя, наконец, смог вырваться в город (тогда еще не столицу). И вот сейчас его племянник, можно сказать, шел по его стопам. Правда по уже проложенной дорожке. У него есть крыша над головой, советчик и кормилец в одном лице. У И Хенбе не было ничего, кроме мечты и стойкого желания ее достичь.       — Извини, не смог встретить, пришли срочные правки... Нормально добрался?       Юнги поднялся на уже чуть затекшие ноги и поклонился как в знак приветствия, так и согласия. На что Хенбе удивленно выгнул одну бровь.       — Не огрызаешься? Странно, это совсем не похоже на то, что описывала нуна…       — Я только что виделся с ним, — мечтательно улыбнулся младший, который мыслями был явно не здесь.       Вид у дяди из-за этого стал еще более подозрительный. Он сощурил и без того усталые глаза, допытываясь:       — И улыбаться умеешь? Ты точно Юнги?       — Да я это, дядь, — закатил глаза парень, назойливо вырванный из мира грез, и раздраженно подергал лямку своего тяжелого рюкзака. — Открывай уже.       И лицо Хенбе прояснилось, удивительным образом оно выглядело и замучено, и безмятежно одновременно. Фамильярность племянника мужчину ни капли не задевала. Внутри стаи все были близки и открыты, а с почтением обращались лишь к старикам и альфам. Хоть Хенбе за восемнадцать лет жизни в других условиях уже привык к иным порядкам, но и сам по местным меркам, когда только перебрался в город, был таким же наглым и грубым. И, пожалуй, до сих пор другим казался бесцеремонным и странным.       — Вот теперь похож, узнаю, — довольно хмыкнул дядя, принявшись рыться в карманах.       — С чего ты взял? Ты не знаешь меня.       — «Каждый думает, что знает меня, но не каждый знает, что не знает, кто думает», да?       — А? — подвис Юнги.       Ухмыльнувшись недоумевающему выражению лица племянника, Хенбе, наконец, нашел ключ и отпер дверь, пропуская внутрь нового сожителя.       — У тебя же скоро днюха. Подарю тебе футболку с такой надписью и волком, тебе понравится.       — Сомнительно, — пробурчал младший, скинув к ногам рюкзак, и начал раздеваться.       Хенбе заулыбался уже во все зубы, ведь в ход пошли обещанные нуной колючки. Его племянник и правда оказался той еще мрачной тучкой. Но, похоже, он уже выяснил, как топить этот лед.       — Говоришь, нашел свою пару? Уже?       Подняв чужой массивный рюкзак с пола, дядя прошагал в гостиную, где и собирался расположить сожителя. Здесь не было хорошего рабочего места для школьника, лишь низкий журнальный столик возле дивана. Но у Хенбе в свое время и таких условий не было.       — Да, это было гораздо легче, чем найти этот дом. Запах Чимини почти не изменился, а твой, я, если и слышал когда-то, забыл.       В своем предположении мужчина оказался прав. Юнги легче шел на контакт, когда речь заходила о его паре. А в голосе непременно проскальзывала улыбка, даже если он бережно скрывал ее от других.       — Остальные вещи ты оставил у него?       Хенбе покосился на сброшенный им в кресло рюкзак, который пусть и был тяжелым, но явно не вмещал в себя все, что могло бы потребоваться подростку.       — Нет, это все, — равнодушно опроверг Юнги. Его больше занимал интерьер синей достаточно просторной после их хижин комнаты, которая, как он уже догадался, была отведена ему.       — Все?! Решено, я подарю тебе футболки со всеми мемными волками, что знает интернет.       Парень на это незаинтересованно пожал плечами, а Хенбе расплылся в затейливой (если не злодейской) улыбочке. Погребенный в работе, он слишком рутинно жил в последнее время. Потому эта дурацкая спонтанная идея чрезмерно воодушевила его.

🌙🌙🌙

      — Чимини, ну что такое?       Юнги проснулся от того, что парень на его плече беспокойно ворочался. Но, когда он разлепил глаза и увидел перед собой освещенное ранними лучами самое очаровательное в мире лицо — лицо своей пары, возвращаться в сон уже категорически не хотелось. Благодаря ореолу вдоль линии скулы и подбородка, Чимин казался совсем нереальным: искусно написанным, волшебным.       А уж когда изнеженный он сонно улыбнулся, чуть потягиваясь в теплых объятьях, Юнги и вовсе позабыл о Луне и уверовал в бога. А чтобы нарушить, опорочить эту священность, он притянул парня еще ближе, поймав пухлые сухие со сна губы в плен своих. А после получил ленивый томный ответ, в котором по-прежнему чувствовалась легкая улыбка.       Юнги переполняло какое-то огромное приятное чувство, которое он не смог бы ни назвать, ни охарактеризовать. В нем он мог лишь тонуть. Поскольку его столь трепетно, но горячо любимый Чимини сейчас ластился к нему, гладил руки, плечи, обнимал за шею, крепко целовал и поскуливал в губы, чем безнадежно сводил с ума.       В этих тягучих ленивых ласках Юнги даже не заметил, как подмял младшего под себя, как его руки оказались на шикарных бедрах, что обхватывали талию. И он уже был откровенно близко к тому, чтобы, поддавшись инстинктам, взять свое. Тем более, что это «свое» желало того же самого.       Но Юнги не устоял перед искушением полюбоваться прежде этим ангелом еще раз, потому немного отстранился, нависнув сверху на локтях. И успел уловить, запечатлеть в своей памяти, как открыто и нежно улыбался Чимин в этот момент, как взглядом он признавался в безграничной любови своей паре.       И несомненно это стало самым счастливым воспоминанием Юнги, пусть и ненастоящим.       Ведь следующим мгновением Чимина выгнуло под ним, но вовсе не от сладкой истомы, не от приятных спазмов, а от дикой боли. Первый раз это происходило всегда с болью, Юнги, к сожалению, знал лишь понаслышке. Но на его глазах это случалось регулярно. Тело скручивало, выгибало, ломало в костях и суставах. Кожу протыкало миллионами иголок-волосков на этот раз белоснежно-белыми. Чимин, сжимая глаза от боли, беззвучно кричал, демонстрируя пасть, в которой на глазах заострялись зубы.       К счастью, процесс этого мучительного перехода протекал всегда быстро. Вот и на этот раз Юнги толком не успел поразиться происходящему, как под ним уже лежал полярный волк, упиравшийся ему в живот одной задней лапой. Зверь загнанно дышал, его сердце колошматило с огромной частотой и громкостью, что импульсом отстукивало и по постели.       Инстинктивно волк попытался вскочить и убежать, но был слишком тесно прижат. И сколько бы ни скулил, ни упирался лапами, ни оставлял ненамеренных царапин на чужой голой коже, вырваться не мог. И как быстро его накрыло паникой, так же мгновенно она куда-то испарилась, стоило только Юнги крепко, но не грубо взять за мохнатую щеку, повернуть морду к себе и заставить посмотреть в глаза.       — Все хорошо, Чимини, все хорошо, — нашептывал он, поглаживая белую пушистую шерсть.       Юнги смотрел на свою пару все с тем же трепетом и любовью, что и прежде. И это не могло не подкупить, не разогнать все страхи. Это позволило волку успокоиться. И вот Чимин уже снова ластился в неожиданном для всех обличии о чужую ладонь, вылизывая запястье.       Но как бы ни ликовало в этот момент сердце Юнги, умом он понимал, что все это было неправильно. Чимин был исключительно человеком. Он никогда не смог бы стать этим красивым волком. Даже у оборотня Юнги не получалось.       И как только он понял эту непреложную истину, с гортанным рыком в подушку проснулся уже по-настоящему.       Чимин и раньше ему снился в том числе и в мокрых снах, но никогда его образ не был настолько конкретным и четким, настоящим, поскольку Юнги не мог знать, как он изменился с их давней встречи. Но теперь он знал, и, похоже, подсознание собиралось напоминать ему это регулярно.       Чего же прежде не происходило, так это превращения его пары в волка. Сам Юнги во сне часто перекидывался, чтобы поблуждать по лесу в своей спящей (если не мертвой) ипостаси. Юнхек, родители, альфа-самец и некоторые другие представители его стаи иногда снились в их зверином обличии. Но, конечно же, не Чимин.       И Юнги лишь сильнее зарылся лицом в подушку, потому что нарисовавшийся в его воображении волк под стать его паре был самым красивым. В их стае (как и во всех ближайших) таких не водилось. Были монгольские серого окраса, несколько среднерусских и еще меньше черных канадских. А вот таких белоснежных, мягких, пушистых он вживую никогда не видел.       И, черт возьми, как же сильно Юнги хотелось от всей этой несправедливости вгрызться клыками в подушку и разорвать ее на куски. От того, что его фантазиям не суждено было сбыться. Возможно, ни одной из них.       В котел раздражения особым ингредиентом шел еще и стояк после столь сладкого сна, который никак не хотел спадать. И несомненно, его воображению придется еще немного поработать с одним конкретным образом, с тем самым воспоминанием, что он успел запечатлеть, чтобы решить свою утреннюю проблему. И не то чтобы Юнги имел что-то против.