В глазах твоих видел снег

      Когда Юнги заснул достаточно крепко, Чимин все же вытянул свою руку у него из-под носа, элементарно чтобы успокоить урчащий живот какой-либо едой и сменить, наконец, неудобное положение.       Но в какой-то момент старший перевернулся на спину, и его рот раскрылся сам собой. Чем Чимин с гаденькой ухмылкой воспользовался. Он наделал кучу снимков забавного Юнги, а заодно и себя на его фоне. То, что это были их первые совместные фотографии, как и фотографии хена в его телефоне, Чимин понял лишь, когда стал листать галерею, удаляя неудачные кадры. Наверное, так не должно было быть у близких друзей. Но что важнее, Чимин не по каким-то общепринятым стандартам, а сам захотел, чтобы этих фотографий у него стало больше. Например, демонстрирующего в счастливой улыбке десна Юнги, которая ему так сильно шла. Но и его глупая перепачканная в кетчупе физиономия тоже была неплохим вариантом.       Пока хен спал, Чимин успел высмотреть какое-то юмористическое шоу. Занимательным совпадением именно в это время парню снилось что-то хорошее, судя по умиротворенной улыбке.       Но самым забавным было то, как его рука снова оказалась в плену Юнги. Чимин всего лишь хотел потрогать лоб, проверить температуру. Но, когда младший отстранил руку от чужого лица, хен, смешно и мило принюхиваясь во сне, потянулся следом за его запахом. И умиленному этим видом Чимину больше ничего не оставалось, кроме как сдаться, позволив Юнги вновь прижаться к запястью носом.       А немного позже, когда небо за окном теплом раскрасил закат, парень услышал, как открылась входная дверь. И он постарался очень тихо, но быстро оказаться в прихожей, где дядя Юнги ему удивился. А потом удивился еще больше, когда Чимин сообщил, что его племянник заболел и сейчас отсыпался. Поскольку, по его словам, простудными заболеваниями в их семьях болели крайне редко.       Хенбе прошагал в гостиную и недоверчиво уставился на тело на диване. Чимин слишком часто видел подобное, чтобы не понять, что чуть склонившийся над Юнги дядя принюхивался. Но то, что рассказал ему запах, парень знать уже не мог.       Беззаботно пожав плечами, мужчина выпрямился и обернулся к Чимину:       — Ты голоден? На ночь у нас остаешься?       — Я уже поел. И…       — Останься, — спросонья прохрипел Юнги, разбуженный не столько их голосами, сколько содержанием диалога.       Если бы Чимина всю жизнь не бросали и если бы он не чувствовал, что был сейчас необходим своему другу, он, вероятно, отказался, вспомнил про свои обязанности и график, но «останься» всегда имело слишком большое значение для него. Потому, почти не колеблясь, он тихо произнес:       — Ладно.       И на губах Юнги ожидаемо расцвела улыбка, но, похоже, не для его дяди.       — Опять у тебя это странное лицо… — поморщился Хенбе, приглядываясь к племяннику. — Ну и ладно. Я голоден, так что сначала поем, а потом достану тебе, Чимини, футон.       — В холодильнике есть ощипанная утка, — сообщил Юнги.       Во время сна благодаря то ли карри, то ли чаю он пропотел, потому, откидывая одеяло с различных частей тела, искал тот неуловимый баланс между холодно и жарко. Одежда была влажной и холодной, от нее ужасно хотелось избавиться.       — Да? Откуда?       — Я поймал, — бесстрастно признался Юнги.       Еще немного поерзав на постели, парень все-таки стащил с себя футболку с надписью «Работа не волк, волк — это ходить» и ей же вытерся.       — Ого, серьезно?! — в голосе Хенбе слышался неподдельный восторг. — Как?       Чимин же, отметивший в очередной раз про себя, какая странная у них семейка, вышел в коридор, чтобы пропустить, очевидно, не самый приятный рассказ, а заодно позвонить маме. У парня не было сомнений в том, что она позволит остаться на ночевку, ведь в строгие рамки его загоняла не она. В них он находился исключительно из собственной прихоти.       Чего же Чимин не ожидал, так это того, что его мама, как оказалось, тоже не собиралась возвращаться сегодня домой. Она решила остаться у своих пожилых родителей. Чимин знал, что женщина хотела их проведать, она даже звала его с собой. От чего он отказался ради проекта, вместо которого весь день просидел на полу, глядя в телевизор. Но еще парень знал, что она планировала вернуться тем же днем, однако сильно соскучившиеся по дочери родители уговорили ее остаться.       Что означало: если бы Юнги не заболел и не попросил остаться с ним, на протяжении этой длинной ночи Чимин был бы с отчимом наедине.       Его неконтролируемо передернуло от этой мысли, хоть он и пытался сохранять спокойствие во время разговора с мамой. Пусть с того вечера отчим не давал повода, он в принципе ни на кого толком не обращал внимания в эти дни, пропадая в телефоне (должно быть, как обычно, вел какие-то дела с важными людьми), но Чимин все равно испугался перспективы заточения с ним. Кто знал, что он мог выкинуть в отсутствие жены.       Потому по завершению разговора парень одновременно чувствовал и тревогу, и облегчение, и благодарность высшим силам, а то и непутевому Юнги с его дурацкой уткой.       Когда Чимин вернулся в гостиную, Хенбе уже ушел греметь посудой на кухню. Юнги же больше не лежал пластом. Переодетый в чистое он копошился в шкафу, вытаскивая громоздкий футон. То ли сон придал ему сил, то ли решение Чимина остаться, но выглядел он гораздо бодрее, будто уже и не недомогал.       И все равно после того, как они осторожно оттащили столик и раскинули футон, Чимин снова сделал ему массаж от насморка.       Остаток вечера они провели у экрана телевизора, расположившись почему-то на футоне, а не диване, соорудив теплое логово из одеял и подушек. Но они не обращали ни малейшего внимания на остросюжетный фильм, что мелькал у них перед глазами, вместо этого делясь друг с другом историями из жизни.       Пару раз их проведывал дядя с предложением поесть или чем-то помочь либо просто вклинивался в рассказы Юнги, услышав знакомые имена, после чего удалялся в спальню с неизменной фразой: «На случай, если буду нужен, я там же, где и был, когда был не нужен».       У Юнги было полно нелепых историй из детства о падениях с деревьев с разбитыми в итоге коленями, ладонями и носом; о пытающемся переехать его на разваливающемся велосипеде брате; о упущенном ими соседском теленке, который выпил у своей мамки все молоко, за что им всыпали; о том, как кто-то из их друзей стащил у знахарки шприцы, а они потом бегали обстреливаясь из них водой. Детство Чимина не было таким бурным, но и он припомнил пару забавных историй. И, конечно же, посетовал на Юнги, из-за которого в начальной школе над ним все смеялись, поскольку он убежденно рассказывал всем про мальчика-волка из леса. Но даже у того чудика Чимини были друзья. Сейчас же на него лишь Сынхе смотрела без высокомерия.       И вновь было озвучено болезненное:       — Ну и, конечно же, ты, мой единственный друг.       От того, что после этих слов Чимин уронил голову на плечо сидящего рядом Юнги, последнему, казалось, стало еще больнее.       — Нет, — выпалил он, не сдержавшись.       Но когда младший поднял на него свои широко распахнутые растерянные глаза, Юнги не нашел в себе сил лишить его единственного друга.       — Ничего, — беззаботно помотал он головой и поднялся на ноги. — Надо спать.       Чимин вряд ли проспал больше пары часов, но он был несказанно счастлив, что ему удалось сбежать из сна, обернувшегося кошмаром. Должно быть, на его подсознание повлиял разговор с мамой и собственная мнительность. Снился ему отчим, точнее его безумная, озабоченная, омерзительная версия. Во сне он не терпел сопротивления, не слышал «нет» и не собирался останавливаться на одном лишь поцелуе.       И хоть Чимин успел вырваться из сна до самых мерзкий действий, сердце его все равно заходилось от страха, оглушая. И, конечно, о том, чтобы перевернуться на другой бок и попытаться снова заснуть, не было и речи. Он слишком боялся оказаться в тех же липких противных руках, почувствовать чужой тошнотворный язык, позволить своему мучителю на этот раз дойти до конца.       Потому Чимин поднялся на руках, усаживаясь. Он надеялся вновь найти поддержку и защиту в лице Юнги. Конечно, будить его он не собирался, лишь немного придвинуться, чтобы ощутить, напомнить себе, что он не один.       Вот только в скомканном на диване одеяле никого не было. И необоснованная тревога охватила его.       Парень оглядел комнату, что в свете луны просматривалась до мелочей, но друга так и не увидел. Зато услышал, стоило сердцу немного успокоиться после кошмара. Тогда-то он и понял, почему гостиная на этот раз была так хорошо освещена: Юнги отдернул штору, чтобы выйти на балкон.       Чимин не знал точно, почему он поднялся: потому что оказаться ближе было физически необходимо, чтобы успокоиться, или потому что его охватило неудержимое желание ударить этого придурка, додумавшегося во время простуды в такую погоду выйти на балкон. Но, укутавшись в предоставленное ему одеяло, он прошлепал к двери, чтобы замереть у нее, едва коснувшись ручки.       Потому что теперь Чимин слышал не только низкий голос, принадлежавший другу, но и то, что он говорил и как.       — Нашел. Нет, мы не стали парой! — озлобленно прорычал Юнги в трубку. — А что, не так оно должно быть у истинных?!       Он стоял спиной ко входу в своей легкой ночной футболке и просторных шортах, опираясь свободной рукой о бетонное ограждение. Но даже с места Чимина было заметно, как Юнги был напряжен, по вздувшимся венам на открытых руках, по силе, с которой впивались пальцы в плиту, будто желая оторвать от нее кусок.       — Да? А у меня есть объяснение получше: я приемный! Подкидыш! Как тебе?! — продолжал он выплевывать ядовитые слова в трубку. — Что?! Что, Юнги?! Все складывается, хен! Я не перекидываюсь, не нравлюсь своей паре, а знаешь почему? Потому что нихера мы не истинные, ведь такие приколюхи только у оборотней работают. У оборотней! Не у меня!       Рука Чимина дрогнула на ручке, вместе с сердцем в груди. Таким Юнги он не знал, не видел. Он не обнажал перед ним свою боль, держался даже тогда, когда они ругались, когда Чимин запрещал считать его своим.       — Тебе не нравится?! А я в восторге! Это же так охуено быть ненужным ни там, ни там! Прокладка между двух миров, которой нигде нет места, потрясающе! Нет, я не буду с ней разговаривать! Нет, я сказал… блять.       Трясущимися то ли от гнева, то ли от волнения пальцами Юнги резко скинул звонок, как только услышал голос мамы. И он тут же занес руку назад в нестерпимо сильном желании швырнуть телефон с балкона, избавиться, разбить на мелкие кусочки. Ведь пока он не появился, было гораздо легче: никто не звонил ему, напоминая лишний раз о неполноценности. Но парень все же удержался, медленно опустил руку. На краю сознания, он понимал, что телефон все еще был ему нужен.       Юнги лишь немного успел отдышаться в попытке вернуть себе самообладание, когда, застав врасплох, на балкон вместе с одеялом ввалился Чимин. Младший уже видел что-то подобное в тот дождливый день, когда Юнги гипнотизировал капельки на стекле. У него было похожее выражение лица. Тогда Чимин застал чужую тоску, но она была быстро спрятана за улыбкой. Сейчас же Юнги еще не был способен улыбаться ни из-за своей радости, ни даже ради нее. Потому он просто отвернулся, возвращая взгляд небу, где висела огромная круглая обманщица.       Абсолютно грустный Юнги для Чимина был непривычен. Но ему вдруг подумалось, не был ли он таким в действительности? Его настоящее лицо, настоящие мысли и самоощущение. По крайней мере, так намекал подслушанный разговор. Юнги определенно не был рад тому, что творилось с его жизнью.       И Чимин, все это время молча осуждавший волчью секту за их нелюдимость, безумные выдумки, за то, что не мог их понять, вдруг осознал, что все это было маловажным. Ведь может, там, в лесу, в их сказке Юнги был гораздо счастливее, чем здесь, где чувствовал себя чужим. Чимин и сам не был рад оказаться меж двух миров. Где для старых друзей он зазнавшийся сноб, а в новом окружении — подделка, пародия на элиту, коей вряд ли когда-то станет. И несмотря на то, что он, как и любой другой, желал для себя лучшей жизни, лучших условий, с завидным постоянством приходил к мысли, что лучше бы мама не находила второго супруга и не тянула его за собой в этот мир. Лучше б все было как раньше.       Придя, наконец, в себя, Юнги, так и не повернувшись, виновато улыбнулся:       — Разбудил тебя?       Он понятия не имел, слышала ли его пара хоть что-то из разговора. Но почему-то его это уже совсем не тревожило.       — Может быть, — задумался Чимин, неторопливо подступая ближе к ограждению. Если из сна его действительно вырвал хен, он был ему как минимум благодарен. — Ты с Юнхеком говорил?       — Ага, он по большей части ведет ночной образ жизни, поэтому позвонил так поздно, извини.       — Он лаял в трубку? — попытался Чимин пошутить.       Лишь после этого Юнги, наконец, вновь посмотрел на него. Прежде он не спрашивал, слишком боялся получить искренний ответ на:       — Ты совсем не веришь, да?       — Ага, — младший пожал плечами. — Но знаешь, я тут подумал, что вообще-то это не важно. Если тебе нравилось там, в «стае», если тебя любили и заботились о тебе, то какая вообще разница: оборотни они, люди, волки…       — Жаль, у всех так думать не получается… — хмыкнув, отвел он взгляд.       Кого Юнги имел в виду под «всеми», он так и не озвучил, а Чимин не решился переспросить. Вместо этого он, растянув одеяло, накинул краешек на плечо старшего и следом за ним устремил взгляд на луну. Этой ночью она была особенно огромной, яркой, холодной. Вынуждала жаться к теплу.       — Выть хочется, — вдруг признался Юнги.       — Но ты же не оборотень.       Чимин накрыл ладонью руку старшего, что все еще с напряжением сжимала край ограждения. Теперь настало его время оказывать поддержку.       — Ага, но все равно хочется, грудь раздирает.       — Тогда вой.       — Дядя запретил.       В следующий раз, когда Юнги снова посмотрел на Чимина, он уже знакомо улыбался, хоть на дне голубых глаз и плескалась ощутимая грусть.       И все же младший был его умиротворением, поддержкой и защитой, ровно в той же степени, что и он его. Ведь, возможно, только Юнги и мог спасти его от кошмаров.       — Пара, о которой ты говорил, это же я?       Старший невольно напрягся всем телом, что, конечно же, не укрылось от стоявшего рядом друга. Но Юнги ни секунды не сомневался в своем ответе. Готов ли был Чимин принять или нет, но лгать об этом он не собирался:       — Да.       — Тогда поцелуй меня.       Он знал, что неправильно было просить о таком, но не мог отказать себе в эгоистичном желании стереть то противное ощущение, что преследовало его, избавиться от отчима на своих губах.       Ошарашенный такой просьбой Юнги настороженно разглядывал лицо напротив, будто оно могло подсказать, в чем же был подвох. От Чимина не пахло желанием, да и обстановка не располагала, что вызывало смятение. Но и ослышаться он никак не мог.       И все же он не спешил, когда разворачивался к младшему всем корпусом, когда сокращал и без того незначительное расстояние между ними, и даже замер возле чужих губ, еще раз принюхавшись. Самый сильный запах всегда был у страха, и Чимин его сейчас определенно не испытывал.       Не коснувшись больше никакой части тела, Юнги прижался к мягким губам своими обветренными, осторожно чмокнул и тут же отстранился.       Замерший в ожидании, но не дождавшийся никакого продолжения Чимин растерянно распахнул глаза.       — Это все?       — А как еще? — на лице старшего было написано искреннее недоумение.       — Ты что, никогда не целовался? — подивился Чимин, ведь даже у него такого одинокого, всеми брошенного какой-никакой опыт в поцелуях имелся.       — Ну да, ты же уехал, — выдал Юнги, как само собой разумеющееся.       — А больше у вас там целоваться не с кем?       — Причем тут это? — нетерпеливо рыкнул он. — Ты моя пара, я не собираюсь целоваться с кем-то еще.       — А если б ты меня не нашел, так бы и ходил всю жизнь не целованный? — не сдержал смешка Чимин.       — Выходит так.       — Быть не может!       — Почти у всех оборотней так. Знаю, что у вас, у людей, по-другому, — пожал Юнги плечами и в последний момент поймал чуть не съехавшее из-за этого одеяло.       У Чимина такое социальное поведение в голове никак не укладывалось. Почему-то ему нестерпимо сильно захотелось обнять Юнги, что он и выполнил, прижавшись к чужой груди, надежнее скрыв их в одеяле от ветров.       Что ж, по крайней мере, своей прихотью он сделал услугу и Юнги. Тот получил свой первый поцелуй. И Чимин, несмотря на чужие заверения, все же хотел верить, что не единственный.       — Так что там насчет поцелуев? Я готов учиться, — проурчал куда-то в макушку Юнги, обнимая ответно.       — Отстань, похотливый волчара, — младший шутливо ударил его в грудь, но не желая терять тепло, в противоречие своим же словам не позволил отстраниться.

🌙🌙🌙

      И может, то был какой-то волшебный поцелуй? Пусть и такой целомудренный, короткий. Ведь после него Чимину не снились кошмары, и домой на следующий день он возвращался, не испытывая страха, хоть и предполагал, что в столь ранний час мама еще не вернется.       Однако, как оказалось, они с отчимом все равно были в доме не одни. В гостиной со стаканом свежевыжатого апельсинового сока Чимин обнаружил Сынхе, изучающую их небольшую библиотеку. На однокласснице почему-то была надета школьная форма, хотя парень был уверен, в ее гардеробе имелся не один комплект повседневной одежды.       На его удивленное «привет?» девушка с ослепительной улыбкой объяснила:       — Твой папа меня впустил.       — Отчим, — настойчиво исправил Чимин. Но отвлеченный этой болезненной темой он ненароком упустил одну очень важную мысль: свой адрес Сынхе он еще не давал.