Молчание насекомых

Россия, предположительно, начало 90-х

Ты думаешь, я злодей? Но, знаешь, расскажу тебе свою тайну: я действительно городской сумасшедший. Несчастная Аглая была права. Магистр Насекомых не в своем уме, и разговаривает он сейчас, возможно, исключительно с воображаемым собеседником. Если хочешь, погрузись на дно моего помешательства. Сегодня я сниму маску нормальности и расскажу о себе без прикрас и объяснений со скидкой на твой понятный мир. Сегодня речь пойдет не о коллекции, а о коллекционере.

***

Я не слишком много знаю о самом себе. Не знаю, как именно получил волшебную силу. Возможно, я подкидыш фей из другого мира, из Зачарованного Леса, случайно попавший на вашу серую Землю. В каком году? Лучше спросите, в каком веке. Но вроде бы в конце двадцатого. Смешно: говорю и не верю… Да, я не слишком уверен в том, что происходило со мной до того, как я стал Магистром Насекомых. До того, как я осознал свою магию, мой разум пребывал в туманной череде разрозненных образов. Они обрушивались на меня и путали воспоминания, сны и реальность. Только с годами я сумел подчинить их. Возможно, в Зачарованном Лесу дети фей учатся этому с рождения, но меня же только ругали. Буйная фантазия ребенка никого не очаровывала, а лишь пугала. Когда-то у меня были опекуны, но никто меня не любил. Но этого я тоже доподлинно не помню, лишь ощущаю пустотой в сердце. И даже если я из Зачарованного Леса, мне не вернуться. Полагаю, для фей я живу в иной реальности, неправильной и искаженной. Мой мир состоит из звуков и смыслов, ярких образов, разноцветных, претерпевающих спонтанные метаморфозы. Я не слепой — я сумасшедший и вижу мир не совсем таким, каким он должен быть. Совсем не таким для тебя. Кто-то, не помню кто, рассказал о моем безумии. Нет, лучше сказать — о моем мире. Ведь этот мир никому не мешает, даже мне не препятствует трезво рассуждать. В моей голове по извилинам мозга вполне здраво путешествуют мысли. Я могу принимать решения, у меня много знакомых, хватает полезных связей, также я полностью контролирую свое тело. Вроде бы это можно считать нормой. Или нет? Кто-то поведал о моем мире как о безумии. Кто-то сказал, что меня ведут образы и голоса, которых не существует в их реальности. Реальности всех тех, кто отрезан от меня ширмой другого зрения. И с тех пор за мной охотились как за опасным для общества. Я подозреваю, что это были близкие мне люди. Возможно, я как-то навредил им своей неуправляемой магией? «Что ты сделал! Куда ты переместил отца? Верни его! Верни!» — кричала женщина, которую я звал матерью. Неужели я убил своего отца-опекуна? А может, случайно отправил в другой мир. Кажется, тогда мне было шестнадцать лет. Но я не помню. Ни себя в детстве, ни их не помню. Возможно, тогда у меня еще не было магической силы. Возможно, я еще не превращал людей в букашек и не умел перемещаться сквозь пространство. Но временами уже открывал запретные двери, когда злился, когда сила искала выход. Между тем тогда я даже мухи не обидел. Это пришло потом. Или все же обидел? Или я убил отца, переместив сквозь портал в неизвестность? Не помню и вряд ли когда-нибудь вспомню, но женщина, что звалась матерью, отказалась от меня, боясь за себя. Последний раз я видел ее у ворот больницы и в кабинете врача, где она подписывала какие-то бумаги. Но меня никогда не называли убийцей. Надеюсь, отец-опекун сумел вернуться, надеюсь, портал не отправил его на дно моря или на холодные пики гор. Я бы мог поискать его сейчас, но я не помню даже их имен. Или боюсь вспомнить? Возможно, я действительно причинил им зло. Но мух я тогда точно не обижал, нет-нет. Кстати, вокруг мух всегда развивается невероятная волнообразная туманность, напоминающая космическую… Я с детства видел разноцветные скопления эмоций вокруг каждого живого существа, но раньше я не питался чужими чувствами. Говорят, вернее, теперь-то я точно знаю, что остальные ничего подобного не видят. Вероятно, это выглядит как ауры из «Бессонницы» Стивена Кинга, однако я не придаю никакого значения той картине реальности, которая для меня привычна. Может, просто иначе устроены мои глаза, а не мозг, даже если и мозг — образы не преследуют меня, я просто живу с ними. Но меня заперли! Когда-то. То ли давно, то ли недавно. В какой стране? В каком мире? В этой стране зимой шло много снега — одно я знаю. И на сколько лет заперли? На год? На два? На три? Наверное, на три. Не помню, не ведаю. Не могу точно сказать, ведь это кто как считает, кто чем мерит ценность потраченного времени. Не помню сколько мне было и есть лет, как будто молод и стар одновременно. Количество прожитых лет, на мой взгляд, также не очень важно. Ведь не годами измеряются дела человека, а человека измеряют не внешним видом, а делами. Впрочем, дела мои теперь таковы, что не имею я права читать морали и наставлять якобы заблудшие души. Но тогда, много лет назад, в другом или этом мире, я имел полное право взывать к людям, но не хотел. И сейчас не горю желанием. Тогда меня заперли, сначала обрили и накололи успокоительными, потом выдали пижаму и поселили в палату с железными кроватями. Или наоборот… Я и не сопротивлялся, мне казалось, будто мне желают добра. Или нет? Или не мне? Утром в тот день цветок на подоконнике радужно переливался волнами, а змея на несуществующей люстре привычно махала хвостом. Но после успокоительных я ее больше не видел, как и тех ультрамариновых и песочно-прибрежных близких, тех, извивающихся обратно пропорциональными спиралями среди иголок ковра. Ковра не существовало, а близкие — кажется, все же опекуны, а не родители — тогда еще существовали. Но потом исчезли. Или я исчез, или сменился витраж, мой мир погас, и я перешел в мир другой, где стал Магистром Насекомых. Но тогда меня увели по павлиновой лестнице, птицевато-неправильной. Павлин расправил хвост и поседел, став взглядом заводской трубы, носящейся переливчатыми крыльями. А каменное небо выглядело посторонне-родным и приверженным консерватизму. Что? Это звучит как бред? Но это был мой мир, и я бился головой о стену, чтобы доказать всем его реальность. В юности еще веришь в возможность доказательств. Бился и бился, ощущая под кафелем не стену, а дверь. Но вытянутые люди с картин Модильяни погрузили меня — или кого-то другого вместо меня — в водоросли смирительной рубашки и утащили туда, где водяные линии тетрадных полос впиваются в землю. Я просидел бесконечность в темноте. Но не верьте мне, не верьте… Все было, возможно, вовсе не так. Я сидел во тьме, или тьма сидела во мне. А потом меня раздели и принялись поливать из шлангов. И на кафеле было слишком много жучков-скалолазов моей беззащитности под огненными струями воды. Жучков тоже никто не видел, кроме меня, и те жучки еще не были обращенными жертвами дара. Мои пурпурные мучители знали, что я опасен, а я не знал. И меня, отмытого в окружении жучков, снова вернули к тумбочке в пижаме в хоровод стен, из которых вырастали разноцветные травы и яркие цветы. Линии из-за окна в блеклом абажуре решетки уходили хребтами скал в землю и ползли ко мне жадностью жирных пальцев. Но я не ощущал противления и оставался спокоен, даже когда меня часами спрашивали, что и почему я вижу. Они, эти жирные пальцы, рассказывали, что должен видеть: будто нет ни трав, ни жучков, ни змеи, ни люстры. Будто у доктора не растет на голове целый город с небоскребами без окон. А я молчал тщательно, как вымытый жучок-скалолаз. В конце концов, нет смысла отвечать, когда мы созерцаем одну реальность. А когда созерцаем разные, то смысла еще меньше. Глаза у всех разные, никто нам не ответит доподлинно, как и что входит в сознание иного. А о правильности «пурпурные» судили слишком пространно-обыденно. И аналогии поэтов имеют немало общего с прямым созерцанием связи предметов, с предметами смысла. Правда, не все, что я видел, обладало смыслом, хоть я догадываюсь, что все в своем ключе обладало очертаниями и целью. Как и омонимы: ключ дверной и ключ земной. Но «пурпурные» старались, от их игл, источающих нейтралитет, я стал вялым и видел сумрачные сны, но не изменилось ничего в моем восприятии, в том, что я созерцаю и по сей день. Зачем менять то, что не причиняет лишних неудобств? Может, является излишним, но об иной организации мира я узнал только по рассказам невидящих. Наверное, им представляется что-то свое, может, скрываются мелкие детали, например, желтые колеса велосипедов на крокодиловых крыльях. Впрочем, крокодиловые крылья я видел только у одного велосипеда, остальные просто давили нецветную пленку начала в конце, наматывая старые фильмы на разноцветные цепи. Ох, для тебя это тоже бред, не так ли? Или ты тоже видишь? Ты боишься бреда? Почему? Крокодиловые крылья никого не ранят, не угнетают и не подавляют, как порой умеют друг друга люди. Но меня все лечили, исправляли. И я решил сбежать, не помню, как и почему. Просто решил. И сбежал. Похоже, тогда впервые проявилась моя настоящая сила: я открыл дверь в стене, дотронувшись до незримых нитей. Мне показался сияющий черно-белыми сплетениями коридор, и я шагнул за порог. Как я выбрался с территории больницы? Почему меня не поймали? И что это был за коридор? Полагаю, мне удалось открыть магический портал, но тогда я ничего не знал, не ведал, просто шел. Помню только, что тогда еще никого не покалечил. Возможно, я применил какую-то хитрость: спекуляции разума иногда поражают мое существо своей пронырливой изобретательностью. Похоже, я просто спокойно вышел из двери на другой стороне призрачного коридора. Но мне зачем-то понадобилась хитро украденная скрепка, я что-то открыл ей. Может, обычную дверь в палате? Может быть, но порталы, так или иначе, потом стали моими верными спутниками. А тогда я бежал куда-то по привокзальным складам, мимо заброшенных элеваторов, сортировочных станций и многолюдных платформ. Там все покрывало единое марево без четких образов, болотно-зеленое с оранжевыми пятнами. И двери! О, как же много я узрел дверей! В пространстве открывались разноцветные двери, они наверняка вели в другие миры, возможно, в другие времена. Тогда я не умел открывать порталы по своей воле, поэтому боялся тянуть за ручки этих дверей. Но из одной я точно выбежал сам. Или вылетел? В переплетении белых линий и призрачных образов я видел множество картин, в том числе и себя с крыльями в образе стрекозы-альбиноса. И некоторых людей тоже видел с очертаниями насекомых, но лишь некоторых. Тогда я еще не стал Магистром и ничего не понимал. Тогда я был беглецом из больницы для душевнобольных. Помню, что скитался и мерз, помню, как легко и ясно взлетало мое тело, словно его не существовало, совсем как во сне. Может, тогда я действительно летел, запрыгивая на ржавые стены контейнеров среди забытых складов. В каком мире? В другой пограничной реальности сбежавших сумасшедших, где все завалено сломанными контейнерами. От ржавчины всегда вспархивают термиты-переселенцы… Ах да, у тебя не так, извини, немного отвлекся. Тогда я летел стрекозой-альбиносом сквозь черно-белые сплетения, почти прозрачный и свободный. Вспорхнувший от собственной ржавчины свободный термит. Но пурпурные санитары и лиловые милиционеры окружили меня на перевернутом темном пространстве пустыря. Да, вроде бы, трое санитаров и одна бирюзово-фиолетовая медсестра, которая считала себя достаточно сильной, чтобы справиться со мной. Наверное, она догадывалась, что я не опасен, тогда не был опасен. А когда стал? Однажды, когда научился подчинять скопления черно-белых линий, завязанные на эмоциях людей. Может, это было давно, может, в другом мире, может, не со мной. Сны и реальность равны в моих воспоминаниях. Но во снах я чаще вижу настоящее, мое настоящее, поэтому хронология не стирается. Да-да, четко запечатлелось, как я прятался за исходящими молчаливыми воплями пустыми бочками, выглядывая из-за угла контейнера. Санитары носились, как тени без лиц. О, думаю, ощущение людей без лица знакомо каждому. Тебе ведь тоже порой мерещились они? Стертые и чужие. И я тонул среди их безразличного невеселья. Продолжим рассказ. Хочешь узнать, сумел ли я уйти? Не в этот раз: сотни ярких дверей в другие места в тот вечер предательски померкли, я потерял сфокусированное зрение, вновь мой мир состоял лишь из хаотических ярких образов. С моста свисали лианы, но рассыпались от взгляда, и я так бежал под стеклянным перезвоном лианного дождя. Город все еще спал, немых криков о помощи никто не слышал, а из оружия у меня была только скрепка. Я боялся «лиловых» и «пурпурных». «Лиловых», разумеется, больше. Но поймала меня именно бирюзовая медсестра, державшая наготове иглу. Я позволил себя уронить, но и ее уронил за собой, обвив за шею рукой. Кажется, тогда я был очень юн и бел, потому что женщина казалась невероятно теплой и великолепной. Я держал ее руку с иглой, сжимал запястье, но не злился и больше не собирался сопротивляться, потому что в тот раз я проиграл. Мне было даже весело. Я только нагло попросил со свойственной мне хитростью шантажиста: — Поцелуй меня, тогда я позволю усыпить меня. Не зови санитаров, они лишь помешают. Ты очень милая… Она возмутилась, но я всегда был красив, чрезмерно утончен, как лгало распластанное салатовым почерком зеркало. А «бирюзовая» была наверняка сочно-взрослой и, кажется, испорченной. Я уже тогда знал, что нравлюсь ей. Она усмехнулась, но не попыталась освободиться: — И как мне тебе верить? — Я сейчас разомкну пальцы и стану беспомощно-податливым в твоих руках, я имею право быть успокоенным не только этим жалом, — ответил я. И, возможно, тогда сработала магия фей. Возможно, нас окутала лиловая пыльца настоящего помешательства. Она не сопротивлялась, я обвил ее шею и действительно разомкнул пальцы, совершенно податливый и почти смирный. А потом ее губы мягко попробовали мою нижнюю губу, затем приоткрытую верхнюю. Я не знал, счастье ли это или агония, только лежал с широко открытыми глазами, но времени она не теряла и практически машинально вскинула свое орудие. Игла ужалила в вену у сгиба локтя той самой руки, которую я послушно опустил. Больше не помню ничего. Я проснулся малиновым утром зафиксированный кожаными ремнями поверх пижамы, но не ощущал сопротивления, только сонливость и лень. И я захотел организовать второй побег, но уже не просто так, а чтобы снова получить тот ядовитый поцелуй. Правда, я догадывался, что не стоит рассчитывать на такой же исход. Только побега не потребовалось: бирюзовая медсестра пришла сама, делала вид, что намерена лечить меня. С тех пор я с удовольствием рассказывал ей о своем мире. Тогда же я узнал в полной мере, что она не видит и половины, а еще больше просто никогда не замечает. Тогда я сильно разочаровался в ней, во всех таких же незамечающих, но после каждого рассказа она тайком раз за разом все слаще и дольше пробовала мои губы. Мне нравилось. А через месяц она организовала что-то вроде второго побега: отвезла тайком к себе домой и с улыбкой попросила рассказать, как выглядит ее комната. Оказывается, она и не подозревала, что со штор у нее сочится водопадами стрекозиная ель. Спросишь, что это? Не объясню, ведь ты все равно не увидишь, она просто существует. Медсестру же забавляли мои рассказы. Она смеялась и восхищалась, пытаясь или не пытаясь что-то рассмотреть, кажется, больше рассматривая мое узкое лицо и худое бледное тело. Хоть я и считаюсь ненормальным, но я далеко не дурак и понял, что все это значит. Я проникся глубоким отвращением к ее безразличию: она ждала моего тела, а не видений, ждала и боялась, но вот решилась и привела в свой склеп. Да, не комнату, а склеп — болото мушиных крыльев тому верное подтверждение. Никогда не видел более непропорциональной квартиры с множеством углов и болотом на потолке. Но она, эта жаждущая женщина, ничего не замечала. Она разделась, скинула одежды в огонь пола и превратилась в безглазо-синеглазую модель Модильяни. Я помню свои руки, проткнувшие контуры ее шеи, груди, талии и так далее в талой скучности… В тот день умерли остатки моего детства. Мне понравилось, и я знал, что узнаю еще много женщин. Сумасшедший подкидыш фей, очаровывающий нечеловеческой красотой. Потом медсестру с разбирательствами уволили, и я был рад: большей обесцененности я не встречал. Я почти проникся к ней отвращением за ее нежелание слушать, за ее безразличие к тому, что я видел. Впоследствии я встречал еще много женщин и почти всем без особых усилий нравился. Но я уже не пытался восхищаться ими, не пытался рассуждать об агонии или счастье сквозь созерцание странных предметов. Жизнь вообще может рассматриваться как одна большая агония или одно большое счастье. Или как жуткое сплетение и наслоение этих двух начал, словно на картинах кубистов. Я тогда не задумывался о смысле своего существования. А сейчас? Что сейчас? Я Магистр Насекомых, я заключаю что-то вроде контрактов с людьми, а по исполнению превращаю их в моих воинов. Я оказался сильным магом. Но чуть раньше, чтобы выйти из больницы, я научился не использовать в речи прилагательных. Меня почти перестали ловить на вранье, проверить не могли, ведь я не лгал: при взгляде на стол мы с врачом оба видели стол. В итоге я научился говорить, как «нормальные», сдержанно и осторожно. Я научился играть с чувствами людей, научился обманывать. И еще научился тайком строить черно-белые коридоры из призрачных линий, чтобы временами покидать палату. На свободе я старательно фокусировался на важных образах и открывал появляющиеся в пространстве призрачные двери. Но отца-опекуна среди их череды я так и не нашел. Вероятно, есть ошибки, которые не суждено исправить. Но я проверял порталы, открывал двери, и в своих поисках стал Магистром Насекомых, способным появиться в любой точке мира и также внезапно исчезнуть. Я тайно бродил по городу, ориентируясь по разноцветным скоплениям чувств. Они манили меня необъяснимым теплом. Порой я видел иллюзорных насекомых, чьи очертания окутывали одиноких запутавшихся в себе людей. То здесь, то там: на переполненных вокзалах и в пустынных скверах, в кипящем метро и продрогших улицах — всюду встречались разбросанные в пространстве нити чьего-то странного отчаяния, смешанного с надеждой. Вскоре я нашел название этому жгучему чувству: последние решительные обещания, которые нередко заканчивались предательством самих себя. Тогда-то впервые я случайно узнал, как опасно не выполнять данные себе обещания: на моих глазах в бабочку обратилась несчастная девушка. Нет, тогда еще не Аглая, другая. Она за считанные минуты погибла среди снегов и морозов в снежном парке, и я не успел ее спасти. Не знаю, какое обещание она дала себе в моем недобром присутствии, не ведаю, почему так быстро нарушила его. Но, очевидно, это я убил ее. Похоже, из-за моей ауры у людей-насекомых случаются эти превращения, он чувствуют меня, проклятую стрекозу-альбиноса. Их внутренняя сущность отзывается и прорастает сквозь нити мироздания. Я отчетливо видел, как вокруг несчастной сиял разноцветный золотистый кокон. Обычные нити мира делятся на черные или белые, но существуют и другие, которые вижу только я, подкидыш фей, Магистр Насекомых. В тот день я осознал себя как коллекционер. Да-да, я понял, что таких людей, возможно, тоже подкидышей фей, надо защищать от самих себя. И в них на самом деле скрывается магическая сила, но проявляется она только после обращения в насекомое. То ли нас отравил мир Земли, то ли мы все храним вместе с магией отголоски безумия. Но только я не обращался, наверное, потому что ничего не обещал ни себе, ни другим. Я стрекоза-альбинос, которая для маскировки с легкостью меняет цвета и личины. Так я сумел выписаться из больницы, а потом начал давать представления как фокусник. Когда и в каком мире? И выступил ли хоть раз на публике? Сложно сказать, мои сны для меня ведь также реальны. Но фокусы и представления — лишь прикрытие. Мой настоящий мир существует в коридорах черно-белых линий. Там я со временем выткал коконом из шелковых нитей просторные комнаты и целые залы обширной лавки коллекционера. Для каждого посетителя она выглядит по-своему, но она непреодолимо манит тех, в ком скрыто «насекомое». И в ней уже жду я, коллекционер, пообещавший ограждать собратьев от самих себя. Кому-то я служу наказанием, кого-то обрекаю на муки, случайно появившись в их жизни. Кого-то, возможно, и спасаю. Хочется верить, что все усилия приложены не зря. В тот морозный зимний день над трупом бабочки я все же дал себе обещание: никто из отмеченных этой странной магией не умрет с разбитым сердцем в пустынном сквере в объятьях талого снега.

***

Полагаю, мой рассказ вышел путаным. Но именно так я вижу мир вокруг. Да, ты теперь знаешь, что даже у магов и подкидышей фей может быть шизофрения. Возможно, она не так сильно травмирует разум и не мешает жить. А возможно, даже феи сочли бы меня ненормальным, отравленного цивилизацией собрата, затерянного в людских городах. Порой мне хотелось бы узнать, но вряд ли суждено. Может, всего сказанного никогда не случалось, может, и я не существую. Но моя коллекция все еще со мной. И мое обещание не нарушено.