Король и его волчица

Winged angel from above Helped me find a will A will to love…

— Микейла. Она стоит к нему спиной, но даже несмотря на это Брэди отчетливо видит, как съеживаются ее плечи. Напряжение разливается в воздухе, замораживает, сдавливает, и сердце сжимается обреченно: ну вот опять. Как вчера. И позавчера. И каждый чертов день на протяжении последних двух недель. Будто стена выросла — не пробить, не разрушить. Не то чтобы он совсем этого не ожидал. Не то чтобы такая возможность не жгла назойливой искоркой где-то в уголке сознания, когда он медленно выбирался из ее объятий, искал и вновь натягивал на себя разбросанную одежду и бережно укрывал ее одеялом, чтобы затем как можно более бесшумно покинуть комнату. (не то чтобы он хотел от нее уходить, но если бы Мейсон застал их так утром, ничем хорошим бы это точно не закончилось). Но вот так — без объяснений, да вообще без каких бы то ни было слов… Хотя нет, слова-то как раз в наличии. Совсем не говорить с ним она не может — их все-таки связывают уже целых две общих тайны — но все ограничивается простыми «Доброе утро», «Все хорошо», «Спокойной ночи» и прочими сухими односложными фразами, от которых зубы сводит. Она старается не смотреть, не касаться, не разговаривать дольше, чем необходимо. Она даже в одном помещении с ним надолго не остается, и это попросту убивает. Он думал, та ночь — когда он наконец-то открылся ей полностью, когда наплевал на все рамки, приличия, угрозы — на все, что когда-либо стояло между ними — окончательно все прояснила. Но оказалось наоборот: запутала только сильнее. А он слишком увяз в этом — увяз в ней — чтобы просто смириться и отступить.  — Что тебе нужно, Брэди? — голос у нее тихий, глухой, словно и правда из-за стены. — И лучше поторопись, мне скоро на дежурство. Она оборачивается, упорно — черт побери — избегая встречаться с ним взглядом, и сердце рвется в клочья: она так исхудала, тени под глазами залегли еще глубже, губы почти бескровные — как и вся ее кожа, сменившая сияющий медовый оттенок на серовато-бледный. И дело ведь не только в кошмарах, не только в постоянных облавах и ловушках, от которых не продохнуть, не только в пронизывающем, отвратительно липнущем к коже недовольстве жителей острова, что зверя никак не могут поймать. Она, словно в безумных попытках отвлечься от всего этого, последние недели себя нагружает, как только может: тренировки, дежурства, советы, даже бумажная работа. Мейсон уже в шаге от того, чтобы по-настоящему забить тревогу. Его вопросы становятся все настойчивее, как и просьбы поберечься и хорошенько отдохнуть. Микейла отвечает, что она в порядке. Всегда в порядке. А Брэди смотреть на нее такую просто невыносимо. Она себя будто наказывает — и за что? За то, что сделала, что должна была? За то, что одолела и взяла в плен ведьму, угрожавшую всему острову, а та не придумала ничего лучше, чем наложить на нее в отместку это проклятие? За то, что происходит не по ее воле, за то, что она не сумела бы контролировать, даже если бы попыталась? Он мог бы воспользоваться своим статусом — король он, в конце концов, или кто? — и попросту запретить ей себя истязать. Так ведь не послушает — ему ли не знать. Давить на нее — затея откровенно бесполезная. И отталкивающая до холода в крови. Все, что он может — тайком укрывать ее одеялом, когда она засыпает на диване в тронном зале. И лишь тогда — смотреть, вглядываться, вспоминать… губы на губах, кожа к коже, жадное сплетение тел, эти ее невероятные стоны, зацелованные, закушенные, запрятанные в его шею, плечо, куда подвернется, чтобы Мейсон не услышал… Даже несмотря на пугающие перемены, она прекрасна, щемяще прекрасна — настолько, что внутри все переворачивается. — Я… хочу увидеть, как ты превращаешься, — выпаливает Брэди и — почему, почему именно это, это ведь совсем не то, что нужно говорить, если хочешь добиться какой-то ясности, хочешь избавиться от этой разрывающей, душащей неопределенности. А что именно нужно сказать? Он не знает — никогда не знал. Никогда не пробовал. Да и не было возможностей — до нее. Так, может, эта просьба — не самый плохой вариант, чтобы растопить лед? И… ему ведь правда интересно. Он ее в обличье волчицы видел, конечно, но лишь в темноте и мельком. Он даже не понял сначала, что это было. И только потом, когда нашел ее без сознания — и без одежды, чего уж теперь стесняться — сам обо всем догадался. Не такой уж он и идиот, каким его все считают. — Совсем с ума сошел? — выдыхает Микейла: она, кажется, настолько шокирована его просьбой, что даже взгляд на него наконец-то поднимает. — Ты хоть представляешь, как это опасно? Представляю. И, кажется, я уже сказал, что мне все равно. Она и слышать об этом не хочет. Сколько бы он ни уговаривал. Брэди и сам не вполне понимает, почему так вцепился в эту странную, безумную просьбу — но продолжает настаивать, борется отчаянно, словно его жизнь зависит от ее согласия. может, так оно и есть. — Кей, послушай. Со мной ничего не случится, вот увидишь. Хочешь, я надену что-нибудь серебряное? Я читал, это защищает от… — проклятое слово застревает в глотке, и он почти давится. — …таких, как ты. Я найду способ. Я все сделаю. Но она лишь качает головой, опуская взгляд, опять уходя куда-то за эту глухую стену — нет, нет, пожалуйста, только не снова. — Микейла, я не прошу выходить за меня замуж, — боже, как будто это возможно. Как будто Мейсон и старейшины действительно позволят ему на ней жениться. Короли должны встречаться с какими-нибудь принцессами, а не с оборотнями. Короли должны думать о том, что выгоднее для острова, а на собственные желания наплевать. Усвоил. Сыт по горло. — Я всего лишь хочу увидеть, как ты превращаешься. И все. — Не говори глупостей, Брэди, — негромко отвечает она. — Ты не хуже меня знаешь, что это невозможно, — словно смертный приговор выносит не только его просьбе, но и им двоим, их чувствам, всему, что их связывает. И это добивает, разносит в тысячу осколков, толкает с обрыва вниз — и треклятая бомба, тикавшая внутри все эти мучительные недели, наконец-то взрывается. — Черт возьми, а что тогда возможно? — он даже не сразу осознает, что кричит. — Что происходит, Микейла? Почему ты меня избегаешь? Что я сделал не так? Тебе нравится издеваться надо мной, да? — руки сами собой сжимаются в кулаки — изо всех сил. — Ты думаешь, у меня нет никаких чувств? Думаешь, я как чертова плюшевая игрушка, которую можно прижать к груди, а потом отбросить, когда надоест? Я устал, — говорит он уже тише и чувствует, чувствует эту усталость как никогда раньше: она наваливается, свинцом придавливает к полу, хочется поддаться, опуститься на колени, распластаться под ее весом, — я так чертовски устал от всего этого! Если та ночь для тебя ничего не значила… — Да! — кричит она вдруг в ответ так же отчаянно. — Да, возможно, это была ошибка! Самая большая ошибка в моей жизни! Брэди замирает, мгновенно забыв свой гнев. Кажется, даже очередной школьный задира не смог бы ударить его больнее, чем эти слова. — Ты… правда так думаешь? — только и может спросить он. — Я… я… — бормочет она, и на лице ее проступает такая мука, что ему тотчас хочется смачно врезать самому себе. Вот бы Рондо и в самом деле появился и дал ему подзатыльник — видит бог, на этот раз он точно заслужил. Брэди жалеет, что сорвался, жалеет, что затеял весь этот разговор про превращение, жалеет, что вообще пришел сюда. Она ведь мучается гораздо больше, для нее последние недели — непрекращающийся, давящий ад, а он опять поставил себя и свои уязвленные чувства на первое место. И все-таки ты идиот, Брэди Паркер. Упертый, заносчивый, думающий только о себе идиот. Вот развернуться бы прямо сейчас и уйти, пока еще можно. Пока он не разрушил все окончательно. Он думал, что должен прояснить между ними хоть что-то, иначе с ума сойдет — однако к этому разговору они, похоже, оба оказались не готовы. Но вместо этого Брэди делает шаг вперед, потом еще один и еще — его ведет какой-то неведомый и невероятно мощный порыв, тайный инстинкт. Тяга, рожденная из боли. — Микейла, — ее имя звучит как последняя, отчаянная молитва, молитва его волчьей богине, на алтарь которой он готов принести любые жертвы. — Я просто хочу быть рядом, — и вот уж это самая чистая правда, какая только срывалась с его губ. — Я не хочу, чтобы ты проходила через это одна. — Но почему? — шепчет она сдавленно; по бледным щекам уже вовсю стекают слезы. Повинуясь все тому же порыву, Брэди протягивает руку, затем вторую, стирает эти слезы — мягко, бережно, и опять, опять она не отталкивает, не дергается, не уворачивается. — Разве это не очевидно? — говорит он тихо, поглаживая нежную кожу большими пальцами. От ее близости сердце, как всегда, колотится так, будто хочет разорвать грудную клетку к чертовой матери, беснуется, пульсирует в ушах. Брэди подходит почти вплотную — пока его лоб не касается ее лба. — Один раз, — шепчет он. — Всего один раз — и я отступлю. Я оставлю тебя в покое, если это то, чего ты хочешь. Не то чтобы это будет легко. Не то, чтобы он не умирает внутренне, произнося каждое из этих слов. Но если это действительно то, чего она хочет… А потом происходит нечто невероятное. Микейла поднимает руку и едва ощутимо касается его лица в ответ. Пальцы у нее тонкие, нежные, осторожные, и Брэди подается им навстречу, льнет щекой к ее мягкой ладони. Отвечает своими прикосновениями: руки его скользят к ее шее, затем к плечам, потом еще ниже, тотчас покрываясь сладкими мурашками. Как ее кожа остается такой гладкой и шелковистой после всего, что с ней произошло — тайна, известная только ей самой. ты нужна мне, Кей. Нужна так, что губы пересыхают и темнеет в глазах. Нужна так, что даже это осторожное прикосновение кажется долгожданным глотком воды после многодневной жажды. Нужна так, что изнутри выкручивает, что хочется кричать об этом на весь мир. Нужна так, что это почти пугает: один ее взгляд, одно касание — и он готов упасть к ее ногам, готов делать все, что она скажет. Наверное, это чертовски ненормально, но ему давно уже плевать. Микейла сглатывает, зажмуривается. Ее губы приоткрываются, выпуская вздох, и ничего ему так не хочется, как припасть к ним и целовать-целовать-целовать, утопая в их сладости. Ничего так не хочется, как прижаться к этой восхитительной коже своей, снова покрыть поцелуями каждый дюйм. Дочь их самого доверенного советника. Главная стражница королевского дворца. Лучший воин на острове. Волчица, дикая, яростная, необузданная, наводящая ужас на всех вокруг. И в каждой из этих ипостасей — любимая. Любимая до боли, до сумасшествия. Позабыв обо всем, Брэди уже собирается сократить незначительное расстояние между ними, чтобы все-таки ее поцеловать, но Микейла, словно опомнившись, резко отстраняется, отдергивает руку, как от ожога. — Хорошо, — говорит она. — Ладно. Но обещай, что обезопасишь себя, как сможешь. Надень это… серебро. Возьми с собой оружие. Держись от меня на расстоянии… и беги, как только я обращусь. — Есть, мэм, — он шутливо отдает ей честь; с плеч будто разом камень сваливается, огромный такой, тяжелый. — Хоть весь серебром обвешаюсь, если тебе так будет спокойнее, — он смотрит ей прямо в глаза, и на этот раз она взгляд не отводит. — Я буду в безопасности. Обещаю. И когда ее губы дрожат в подобии улыбки, Брэди окончательно убеждается, что лед все же тронулся. Этого полнолуния он ждет с особым предвкушением, покалывающим кончики пальцев — и одновременно со страхом, что упорно гнездится холодом где-то в подреберье. В эту ночь все точно должно проясниться до конца. Он наконец-то получит ответы на свои вопросы — и пусть даже они могут оказаться не теми, какие ему нужны, но уж лучше так, чем эта удушающая неизвестность. Долгожданный вечер наступает скорее, чем он осознает. Микейла уходит первой на ночной патруль — ее обычное прикрытие. Брэди тоже удается выскользнуть тайком, благо Бумер объявляет, что у него разболелась голова и он хочет лечь пораньше, а незаметно пробираться мимо охраны он наловчился уже давно. Выбравшись из дворца, он быстро углубляется в джунгли. Пещера, ее новое укрытие, немного напоминает ту, в которой они с Бумером нашли когда-то своего первого питомца: такой же небольшой закуток с входом, похожим на разлом в скале. Когда Брэди заходит (оружие на поясе, серебряная цепочка на шее), Микейла уже сидит в углу, съежившись, обхватив колени руками. Он молча садится рядом. Все время до восхода луны они так и не заговаривают, но молчание это неожиданно почти комфортное: напряжения не осталось и в помине. Чтобы отвлечься, Брэди рассматривает пещеру, однако взгляд сам собой тянется к Микейле, скользит по ее тонкому профилю, по мягким волнам волос, падающим на лицо, обрисовывает линию аккуратного носа, изящных, чувственных губ. Она, словно чувствуя, поднимает голову, и Брэди тут же отводит глаза. Нутро сводит от желания обнять ее за плечи, прижать к себе крепко-крепко, опрокинуть на пол пещеры и раз за разом доказывать, что она заслуживает каждую крохотную частицу этой любви, что раздирает ему сердце. Он и не подозревал, что сможет когда-нибудь полюбить — так. Вплоть до того, что сам готов умереть, лишь бы она выжила. Лишь бы была в порядке. И вдруг Микейла бледнеет — это видно даже в тусклом свете фонаря, который она принесла с собой — шепчет: — Начинается… Тело ее сотрясает судорога, она падает на пол с криком «Беги!». Но Брэди застывает, пошевелиться не может, не может дышать и смотрит, смотрит, снова смотрит, как ломает и выкручивает ее прекрасное тело, как покрывается шерстью, как истошный, мучительный крик перерастает в вой. Он смотрит — хотя предпочел бы никогда в жизни этого не видеть. Он смотрит — и ему кажется, что он горит в этой агонии вместе с ней. Наконец превращение завершается. — Микейла? — зовет он враз охрипшим голосом. Ее шерсть поразительного, насыщенного медового оттенка, а в глазах — расплавленное золото. Взгляд ее яркий и пронизывающий до дрожи в коленях — настоящие звери так никогда не смотрят, Брэди почему-то уверен в этом. — Микейла, — снова зовет он. Ухо волчицы еле заметно дергается, словно она к чему-то прислушивается — и точно так же дергается, подпрыгнув чуть ли не к горлу, его сердце. неужели слышит? неужели узнает? Их взгляды не разъединяются ни на мгновение. Он все еще не шевелится. Он все еще почти не дышит. Он старается даже не моргать. — Кей, — голос вновь срывается в хрип. — Кей, это я, Брэди. Ты слышишь меня? Она не реагирует. Просто продолжает сжигать его золотистым пламенем своих глаз. И тогда он делает первый шаг. Едва заметный, крошечный. Волчица не двигается с места. Решимости чуть прибавляется. Шаг. Еще шаг. Медленно. Аккуратно. Протянуть руку. Все так же медленно, с крайней осторожностью — совсем как в ту ночь. Подрагивающие от напряжения пальцы почти касаются ее меха; в глазах ее багрянец мешается с золотом — будто звериная и человеческая половины и сейчас сражаются в ней не на жизнь, а на смерть. То, что осталось от его инстинкта самосохранения, кричит в голове изо всех сил, разрывает истошным беги, идиот, беги скорее, спасайся, не останавливайся, беги обратно во дворец, ты обещал. Но вместо этого его рука окончательно ложится куда-то на ее шею. И она не бросается на него. Брэди, честно говоря, настолько этим шокирован, что и без того ватные колени подгибаются сами собой, и он опускается рядом с ней, все не отнимая руки. — Вот так… — наконец-то позволяет себе глубоко выдохнуть. — Вот так. Я же говорил, что это сработает. но так чертовски, просто до ноющей боли под сердцем хочется верить, что дело не только в серебряной цепочке, что какая-то часть ее знает, что это он, и да, обычно она себя совсем не контролирует, но ведь сегодня он рядом, и может, все будет немного иначе? Мех у нее необычайно мягкий — переплетение медных и бронзовых переливов. Почему-то в него хочется зарыться лицом, но вместо этого Брэди очень осторожно его поглаживает. Даже в зверином обличье от нее исходит обволакивающее тепло, согревая пальцы, и по телу разливается такое же согревающее ощущение покоя и надежности. Брэди и сам не может объяснить, откуда оно и отчего ему в мгновение ока становится так легко, будто бы она и не превращалась в волчицу, будто перед ним все еще человек. — Ну, — говорит он фирменным заигрывающим тоном, больше не пряча улыбки, — чем займемся, миледи? Не желаете ли прогуляться по ночным джунглям? видел бы его сейчас Бумер. хотя после истории с пеликаном его вряд ли что-то сможет удивить. Она тут же издает негромкий, но весьма угрожающий рык, демонстрируя два ряда великолепных клыков. — Воу, воу, полегче, — резко отпрянув от нее, Брэди скрещивает руки в подобии защитного жеста — скорее шутливо, чем по-настоящему испуганно. — Да, это точно ты, — будто бы у него вообще были сомнения. — Что ж, — он на всякий случай отступает на пару шагов, — тогда выбирай сама. Но волчица вдруг принюхивается, разворачивается и, снова зарычав, бросается прочь из пещеры. — Эй, ты куда? — что-то подсказывает ему, что звать ее теперь бесполезно. Похоже, крупицы человеческого сознания исчезли, и внутренний зверь завладел ею безраздельно. Она учуяла добычу — к счастью, не его — и отправилась на охоту. Брэди выходит из пещеры вслед за ней и замирает, окруженный прохладной темнотой ночных джунглей. Лишь мягкое сияние полной луны пробивается сквозь деревья. Красивое и немного зловещее зрелище. Прежний Брэди давно бы уже убежал отсюда с диким, почти девчачьим визгом — только пятки бы сверкали — чтобы забиться под одеяло в их с Бумером комнате. Прежний Брэди сгинул, исчез, по крупицам развеялся после того, как встретил ее. После того, как с головой погрузился в ее чудовищную тайну. Он нынешний — король затерянного острова, преступник, покрывающий (не) монстра, нападающего на людей, безумец, безоглядно любящий волчицу, способную перегрызть ему горло в любой момент. Кто угодно, но не тот мальчик из Чикаго, который боялся всего на свете, предпочитал убегать, а не сражаться, и прятался от жестокого мира за маской несерьезности. Губы прорезает едва заметная усмешка, полыхнув внутри теплым сгустком с выжженными горечью прожилками. Все так изменилось. Может, оно и к лучшему. Но все-таки где же Микейла? Кого — или что — она почуяла? Почему убежала так быстро? Можно было бы попробовать поискать ее, но остатки инстинкта самосохранения по-прежнему кричат, что это плохая идея. Надо держаться как можно ближе к укрытию. А еще лучше — вернуться во дворец, пока его не хватились. Она справится. Всегда справлялась. Ей не нужно, чтобы за ней приглядывали. Брэди уже и правда хочет уйти, но вдруг до него доносятся чьи-то голоса. Сначала едва различимые, они все приближаются и приближаются, становясь громче. И сердце заполошно стучит в грудную клетку, превращаясь в пульсирующий лед, когда он узнает это наречие. Тарантулы! Только этого не хватало. Черт, черт, черт… Недолго думая, Брэди кидается обратно в пещеру. И весьма вовремя — только успев хорошенько там затаиться, он уже отчетливо слышит голоса и шаги, заполняющие пространство вокруг его убежища. Как же их много… должно быть, целый отряд. Но что они здесь делают? Неужели новое укрытие Микейлы оказалось так близко к Темной стороне? Почему она этого не заметила? Почему они оба не заметили? И значит, именно этих Тарантулов она и унюхала? Неудивительно, от них наверняка пахнет просто ужасно. Но тогда где же… Внезапно разорвавший скопление голосов глухой, протяжный рык отвечает на все его вопросы. Брэди решается едва заметно выглянуть из пещеры — Тарантулам явно сейчас не до него, а ему нужно убедиться. Она, похоже, только что выскочила откуда-то из кустов, преградив этому отряду дорогу. Глаза ее полыхают кровавым огнем — это заметно даже на таком расстоянии. В тусклом свете факелов шерсть ее тоже отливает красноватым, и это делает ее похожей на посланницу самого ада. Предводитель отряда что-то кричит, и остальные выхватывают оружие, наставляя на нее. Сердце вновь леденеет: их очевидно больше, сможет ли она с ними справиться? Что если они ее ранят? При одной мысли об этом лед закипает, обращаясь в пожар, в бурлящую лаву. Он стискивает зубы и сжимает кулаки, готовый прямо так, с голыми руками на этих Тарантулов броситься, если они тронут хоть шерстинку на ее голове. Но она первым же прыжком сбивает с ног одного из них. Ее рычание, крики, звон оружия смешиваются в сплошной оглушающий хаос. Брэди изо всех сил вжимается в холодную каменную стену — будто слиться с ней хочет. Жмурится до цветных пятен перед глазами. Сердце разрывает грудь почти болезненным стуком, а уши неумолимо терзает шум битвы между разъяренным оборотнем и отрядом воинов с Темной стороны. Битвы, которая может запросто отобрать у него самое дорогое на всем белом свете. Битвы, прекратить которую он не в силах. Даже если попытается. Его так накрывает этим давящим, тошнотворным ощущением бессилия, что мир вокруг на время заволакивает мутно-серой пеленой, и он не сразу осознает, что снаружи давно уже вновь воцарилась тишина. Брэди отлипает от стенки и бредет к выходу, не чувствуя ног. пожалуйста, будь в порядке. Пространство перед пещерой усыпано телами Тарантулов — и у каждого разорваны горло или грудь. Земля вокруг залита уродливо темнеющей кровью. Волчицы нигде не видно. Брэди едва не выворачивает прямо здесь. Он опирается на первое, что попадается под руку — каменный свод пещеры — подавляя упорно подкатывающую тошноту. Они были врагами. Он не должен их жалеть. Не должен. Может, они собирались устроить кому-то засаду посреди ночи. Может, они направлялись к дворцу, чтобы проникнуть туда тайком и напасть на Бумера. Может, они успели серьезно ранить Микейлу. Ноги опять не держат, и Брэди буквально обваливается на землю у входа в пещеру. еще час — или два? — назад были ее теплый мех под ладонью и его очередные неловкие попытки флиртовать. еще днем он и не помышлял, что все может закончиться так. а теперь вокруг трупы и кровь, и боль бьет в висках набатом, и так холодно, и душно-душно-душно, и пусто, будто бы внутренности его вырвали, вытащили наружу, как у этих Тарантулов. Он не знает, сколько сидит так, обхватив голову руками, не в силах открыть глаза и хоть как-то пошевелиться. Время размывается, искажается, как помехи в плохо работающем телевизоре. До тех пор пока где-то совсем рядом не раздается шорох. Затем глухой стук падения и едва слышный стон. Очень знакомый стон. И его пронзает осознанием, словно молнией. Ее волосы спутались, а уголки губ перемазаны кровью. Ее же пятна неравномерно покрывают обнаженное тело. Она приподнимается, упираясь ладонями в землю, и не шепчет — хрипит: — Брэди? Облегчение, близкое к эйфории, кружит голову, распирает изнутри так, что он не может дышать. — Кей… — только и выговаривает он. ты цела. боже, ты цела. Брэди мчится к ней, на ходу стаскивая рубашку, которую надел поверх футболки. Набрасывает ей на плечи, — плевать, что испачкается — а затем осторожно поднимает ее на руки. — Что случилось? — бормочет Микейла. — Что… что я сделала? — Ничего, — Брэди спешит занести ее в пещеру, чтобы она не увидела усыпанную трупами поляну. — Ничего. Все хорошо. Там он усаживает ее и тщательно осматривает. Облегчение становится только сильнее: кажется, действительно не ранена. И кровь на ней преимущественно Тарантулов, а не ее собственная. — Но… — она хмурится, тоже, видимо, замечая эту кровь. — Все хорошо, — повторяет Брэди, гладя ее плечи. — Я в порядке, видишь? И все остальные тоже. Ты ни на кого не напала, Кей. Судя по ее взгляду, она явно в это не верит, но, поколебавшись, все равно кивает. Брэди, как может, помогает ей стереть пятна тканью рубашки, а затем снова накидывает эту рубашку ей на плечи. Повинуясь порыву, притягивает, прижимает к себе так крепко, как только может, и Микейла не сопротивляется, обвивая в ответ теплыми, нежными руками, и вся она теплая и живая, живая, живая, и он утыкается в ее волосы с выдохом, похожим на всхлип. — Брэди… — говорит она очень тихо; ладонь ее ложится на затылок, чуть поглаживает, и от этого прикосновения мурашки сбегают по шее к позвоночнику. — У тебя такой красивый мех, ты бы видела, — выдыхает он, отстраняясь. — Ты будто вся медом покрыта… — да, звучит, как очередной его нелепый комплимент, но сдержаться Брэди сейчас просто не в состоянии. Даже в полумраке видно, как что-то медленно созревает, твердеет в ее глазах. И прежде чем он успевает понять, что именно, она берет его лицо в ладони и… его сбивает, ураганом кружит, прошивает разрядом до кончиков пальцев. Он и представить не мог, что его кто-нибудь когда-нибудь будет так целовать: дико, жадно, неистово, будто умрет, если оторвется от его губ хоть на мгновение… она прерывается, только чтобы торопливо стряхнуть с себя рубашку, вылезти из нее, как из старой ненужной кожи — а затем туда же летит и его футболка… опомниться не дает, сминает его губы своими, вжимается кожей в кожу, ее руки, кажется, повсюду: на плечах, на спине, в волосах — так лихорадочно, так ненасытно — будто бы она сплавиться с ним хочет, поглотить в себя и никогда больше не выпускать… он на ощупь вырисовывает, вычерчивает бархатными красками картину ее тела: от лопаток ниже, к пояснице, к бедрам, затем выше, к животу, к мягким округлостям грудей, к упругим соскам, которые сразу же твердеют, когда он поглаживает их и перекатывает меж пальцами. Она стонет в его губы — хрипло, протяжно, крышесносно — и с силой подается вперед, углубляя поцелуй… сама высвобождает дрожащими от нетерпения руками, сама направляет в себя, и он запрокидывает голову, снова жмурясь до цветных искр, когда его со всех сторон обволакивает жаркое, тесное, нежное до умопомрачения… они пылают, как две кометы, они полны друг другом до краев, они спаяны так, что между их телами, губами, языками ни одного свободного атома, они летят куда-то сквозь бесконечность, сквозь звездную пыль, они сами сплошная звездная пыль. Они так высоко, что их не достать никому, не остановить, не разделить — все преграды давно рухнули, рассыпались, как песочные замки. и с каждым движением все выше и выше, все жарче и жарче… а потом они оба взрываются, разом превращаясь в сверхновые. — Я помню, как ты звал меня… — ее голос почти сливается с шелестом джунглей снаружи, а в глазах будто сияют все звезды сразу. — Я помню… И нет других слов, слова не нужны вовсе, они говорят сейчас на языке ненасытных взглядов и прерывающихся дыханий, едва ощутимых прикосновений — скользнуть пальцами по щеке, заправить растрепанную прядь волос за ухо, задеть уголки губ, поймать их снова, на этот раз мягко и ласково… Они не могут оторваться друг от друга, не могут отпустить — и пусть их чувства обречены, пусть оба они безумцы, если надеются, но сейчас они берут от этих чувств все, что только можно. Король и его волчица встречают рассвет вместе.