Шотландская птица

***

— Чонгук! Голос девушки эхом разносится по квартире, как только раздаётся звук разблокировки входной двери. Чон, застывший на пороге, стягивает с себя помятый пиджак и бросает у ног. Он явно устал. На лице замерли муки человека, ненавидящего работу с бумагами в одном из многочисленных душных офисов города. Вскоре руки его обвивают повиснувшую на шее девушку, чьи рыдания растворяются в мощной груди. Рубашка намокает мгновенно. — Енми, что такое? — уголки губ ползут вверх, — Ты снова сожгла несчастный шоколадный кекс? Или теперь что-то новое? Он хмыкает, глазами сканируя пространство вокруг. Чужих нет, но отчего-то он чувствует, что что-то не так. За ними могут следить, ведь это ожидаемо, особенно сейчас. Поэтому Чон приотворяется. Из кожи вон лезет, чтобы казаться простаком. «Отчаянно» делает вид, словно не знает о причине ее слез: не он убил час назад человека, даже двух; не он пустил пули в живую плоть, наслаждаясь моментом, секундами эйфории, которые потом пятнами покроют чернеющую душу. Его внутренности горят от желания покончить со спектаклем. Молчит. Длинные пальцы гладят мягкие волосы, а с губ срываются слова любви. Чонгук играет роль. Право, за неё он лучшую награду заслужил. Однако Чону награды не нужны, лишь деньги и возможность использования ресурсов для «раскопок» своего прошлого. — Ч-Чонгук… Тэджун… Он… — Тэджун? Кто такой Тэджун? — снова врет. — Помнишь, я говорила о своём кузене? Это… Это он! — она снова утыкается в его грудь, так что он ясно ощущает, как плечи подрагивают от слез. — Енми, давай, ты успокоишься и расскажешь мне все, — протянул он глубоким голосом, стараясь воздействовать на неё как успокоительное, ведь Чон ненавидит чужие истерики. Тем более женские. Слегка потянув ее на себя, ведёт в сторону гостиной, к мягкому просторному дивану цвета слоновой кости. Садится на край, указывает на место рядом, и Енми его занимает. — Мне позвонил дядя, — начала вдруг девушка спустя пару минут молчания, — Тэджун был на одном из важных мероприятий, вёл какие-то переговоры. — Что за переговоры? — насторожился он, вглядываясь в ее лицо. — Я не знаю. Я ничего не знаю. Моя семья всегда оберегала меня от своей деятельности, и я догадываюсь, что это что-то плохое. Но Тэджун… Я так любила его. — Ну, и что же произошло? — Его убили, Чонгук. На глазах у всех. Пуля в лоб. Какой-то чертов киллер, — красные глаза заметались, а потом замерли на лице напротив, — Какой-то псих решил, что может распоряжаться его жизнью. — Мне жаль, — не отрывая взгляда от ее глаз, прошептал он, а затем нежно стёр большим пальцем скатившуюся по щеке слезу, — Убийца будет наказан. Рано или поздно. Одним движением притягивает к себе, крепко обнимая. А в мыслях: «Истинно никогда…».

###

— Ты готов к уничтожению девчонки? — Всегда готов, Хозяин.

###

— Ах! Пожалуйста, я больше не могу… Ах… Громкие шлепки раздаются с определенным темпом. Запах пота смешался с женским цветочно-пряным запахом духов. Стоны вновь и вновь раздаются звонко; звуки ударяющихся друг об друга тел: мужское, словно созданное по золотому сечению Леонардо да Винчи, двигается плавно, но вместе с тем с напором и неистовой отдачей; женское, такое податливое и мягкое, подчиняется каждому толчку. По спине его бегут дорожки жидкости, а тёмные волосы потеряли порядок где-то ещё в самом начале, когда чьи-то руки срывали с него одежду. Он почти рычит, чувствуя волну экстаза. Запускает пальцы в ее волосы. Такие чужие. Непривычно. Впрочем, он совсем не видит, какие они: какого цвета, какой длины. Она зацепила его лишь коротким платьем и вызывающе красивыми губами. И Чонгук эти губы долго терзал, впиваясь в них своими белоснежными зубами, позволяя острым клыкам покусывать их. Откинув голову, делает финальные толчки. Настолько прекрасно, что слегка кружится голова. Наконец, он отстраняется, практически откинув от себя прочь женское тело, бьющееся в волнах оргазма. — Не смей мешать мне спать, — низкий голос звучит грубо и даже угрожающе. — Я знаю, что у тебя есть кокс. А ты знаешь, что я согласилась потрахаться только за дозу. Прошу тебя. Он приподнимается на локтях, в полутьме разглядывает девушку, сидящую на краю кровати. Она облизывается, ощущая на себе властный, надменный и до жути холодный взгляд. — Что, прости? — хохот вдруг вырывается из груди, а глаза превращаются в щелочки, — Не знал, что женщины трахаются со мной из-за чего-то. Тем более из-за порошка. — Прошу. Одна дорожка. — Подай мне пиджак. Она вмиг подчиняется, трясущимися руками передаёт ему вещи, наблюдая, словно собака за лакомством, которую вот-вот разрешать поглотить. — Смотри, — он садится в кровати, машет у лица маленьким прозрачным пакетиком с порошком, — Вкусняшка. — Отдай! — тянется за «лекарством». — Ну-ну! Не так быстро. Раз я наткнулся на торчка, то должен воспользоваться этим. Не думаешь? Секс — это хорошо, кокс — ещё лучше. Но… — бровь ползёт вверх, а на губах улыбка с издевкой замирает, — Но, что насчёт заработать на порошочек? — О чем ты? — У меня есть одна идея, а ты, шлюшка, подойдёшь на эту роль. Готова разбить девственно-чистое сердце «моей» девушки? Женские глаза замирают на пакетике, а руки безвольно опускаются вниз: — Готова.

***

Сердце Енми, казалось, способно выдержать, что угодно. Ведь с самого рождения она знала, что будет всегда проливать слёзы, что кровь будет всегда преследовать ее, а боль станет частью существа. Енми на похороны любимого кузена пришла одна, ведь Чонгук, ее любимый Чон Чонгук много работает, чтобы хоть как-то соответствовать ее социальному (высокому) статусу. Покидая их теперь уже общий дом, Енми долго думала, как закончится этот день и закончится ли он быстро. Священник слишком долго отмаливал грехи Тэджуна, и она поняла, насколько был грешен ее брат. Но она и подумать не могла, что истинный грешник, покрытый коркой из масок и лжи; настоящий Сатана во плоти утром оставил на ее губах нежный поцелуй. Однако запах клубники теперь не выветрится из ее вещей, не станет снова ненавистным. Никогда. Сердце, цветущее сердце, разбить другому не так сложно. Куда ужаснее, когда оно само падает из груди, утопая в противной слизи, сотканной из реальности. Потирает глаза от усталости или от количества слез, пролитых на могиле. Солнце, палящее и горячее, моментально стирало их с щёк, но Енми плакать не переставала. Она выросла с Тэджуном. Хоть и родился на 7 лет раньше неё, он всегда был настоящим другом и правой рукой. Любая ее прихоть, желание или мольба приходили в исполнение одним щелчком его пальцев. А потом они повзрослели, и Тэджун всерьёз занялся делами семьи, ведь его отец более не в состоянии даже стоять. Теперь же дядя хоронит своего сына, желая тому хотя бы отблеска рая увидеть. Енми ещё долго стоит у свежей могилы. Отец и дядя ушли, позволив ей побыть наедине с братом. Выливая всю боль, она и не замечает, как темнеет, как солнце заходит, уступая звёздам остывающее небо. — Тэджун-а, ты был лучшим, — а затем добавляет после недолгой паузы, — Для меня.

***

Енми тяжело вздыхает, вперившись взглядом в закрытые двери лифта. Она устала и практически валиться с ног. Кажется, будто вся влага покинула ее тело, а глаза высохли на солнце. Бледнота на лице не выглядит аристократично, скорее пугающе болезненно. Она немного расслабляется от привычного запаха, царящего в подъезде: запах женских сигарет с ананасом (по крайней мере, так кажется Енми); запах шерсти (ведь у соседей завёлся год назад маленький щенок — шпиц); и там, поближе к железной массивной двери собственного дома, жгучий, терпкий запах табака Чонгуковых сигарет. Сейчас Енми войдёт в просторную светлую квартиру и оставит за спиной тяжесть состояния скорби. Позабудет о всех, потому что опять утонет в нем. Но, повернув ручку, она лишь задыхается. Задыхается в противных звуках и чужих запахах. Замирает, чувствуя, как сердце сползает до ног. А раздавшееся громко его «хорошая девочка» бьет по вискам. Енми вдруг думает, что рядом с Тэджуном теперь и ее место тоже. Теперь и она мертва. Тоже. — Хорошая девочка! — раздаётся хрипловатый голос. Туман, состоящий из густого сигаретного дыма, размывает его блаженно-удовлетворённое лицо. Девушка перед ним встаёт с колен, обнимает его, пальцами проходясь по кубикам пресса, по рельефным рёбрам. Енми наблюдает, совсем не помня, как ноги привели ее к их спальне. И она бы закричала, закрыв глаза, жмурясь, доказывая, что картина перед глазами — это иллюзия, мираж, что вот-вот растворится. Но мужчина перед ней чужие губы целует, нагим телом к другому телу жмётся. И Енми даже завидует, так как и одной сотой этой страсти не видела никогда. — Чонгук?.. Он оглядывается на своё имя. Лениво и нехотя, будто его вовсе зовут не так. — Чонгук, что происходит? — дрожащим голос вновь взывает к нему. — Черт, ты пришла. Этого ублюдка быстро отпели. А я уж думал, у него грехи бесконечные, — раздался вдруг хохот. Девушка рядом с ним отстранилась, невинно поглядывая на Енми, словно это она лишняя в этой комнате. — Это… Я не понимаю. Выражение лица Чона меняется. Он слегка толкает девушку, и та спешит одеться. Незнакомка перед выходом забирает из рук мужчины пакетики с порошком. Проходит мимо «хозяйки» дома, игнорируя ее существование. А Енми жмурится, чувствуя на ней запах клубники. — Это шутка. Правда ведь? Неудачная, дурацкая шутка! — Я тебе изменил. Ты слепая? Или тупая? — Но… Нет, Чонгук. Я знаю, ты… — Измена! — прорычал он вдруг, натягивая спортивные штаны, валявшиеся под ногами, — Хотя… Какая измена, если я тебя даже не люблю? Енми дрожит. А ноги, наконец, позволяют ей поближе подойти к нему. — Чонгук… — Чонгук? Чонгук! Заткнись! Как же мне надоело это имя из твоих губ! — Давай поговорим. Я не понимаю тебя. Ты говоришь странные вещи, а я… — Послушай меня внимательно, Енми, — выдыхает клубы дыма ей в лицо, а затем грубо берет за подбородок, заставляя посмотреть в глаза, — Я тебя не люблю, не любил никогда и уж точно не полюблю. Чонгук видит страх в ее глазах, и уголки его губ невольно ползут вверх. — Ведь трупов любить невозможно, милая. — Ты ударился! Или сошёл с ума! Я отказываюсь верить в этот бред! — Знаешь, когда я выпускал твоему братцу пулю в лоб, я думал о том, как сильно ты будешь рыдать, и какое я удовольствие от этого получу, — ухмылка застывает, а из носа тянется никотиновый дым, — Девка в красном платье, так и осталась виснуть на нем, а официанта даже стошнило от вида дырки во лбу. — Чонгук, прошу! Что ты несёшь? — она отчаянно трясёт того за плечи, а слёзы вдруг катятся по щекам (а ей казалось, что они высохли надолго). — Я убил его! Я убил Тэджуна, убью и тебя! — отходит в сторону к чёрной сумке, а вскоре рукоять пистолета приятно прилегает к его ладони, — Ты сказала, киллер убил его. Ну, я не совсем наёмник, однако убиваю с особой тщательностью и точностью. — Почему? — вырывается вдруг тихий вздох. — Тебе, вероятно, не доверяет семья, раз ты не знаешь, что живешь на деньги мафии, что входишь в один из кланов. И мой Хозяин желает возглавить твой клан в том числе. Я всего лишь получил задание заполучить тебя, а затем, когда настанет время, убрать и тебя с пути, ослабив вас ещё сильнее. — Нет… — качает головой, делая шаги навстречу, — Прошу тебя… — Ты мне бывала порой до одури противна. Слишком хороша для такого, как я, слишком правильна для своей семьи, слишком добра и невзрачна. Сколько раз я мечтал свернуть тебе шею, сколько раз мечтал утопить в ванной, сколько раз — всадить нож по самую рукоять? Эти дни с тобой всегда тянулись бесконечно долго. И всего лишь один приказ останавливал меня. Твой клан сейчас слаб, станет еще слабее, а затем мы и вовсе уничтожим вас. Утром, когда разлетится новость об ужасной, трагичной смерти милой Енми, я первый возложу на твою могилу цветы. Ты выбрала не того. Я вовсе не принц, я чудовище, и тебе не под силу моих демонов приручить. Слабое отродье своего клана. Гримаса жестокости замирает на его искаженном от ярости лице. А слёзы девушки разжигают в нем ещё больший огонь. — Верни, верни мне моего Чонгука! Неверие. Это все, что он видит в ее глазах: не привычное разочарование, а неверие в Чонгуковы грехи. И Чон от этого задыхается. Избавиться от неё — это избавиться от своей нерешительности. — Твоего? Я ничей. Я не принадлежу никому, не принадлежал и не буду принадлежать, — рука с пистолетом поднимается в воздух, — Никогда! Громкий звук застревает в звуконепроницаемых стенах, выходя за пределы комнаты глухим стуком, словно кто-то уронил на пол тяжёлую вещь. И лишь маленький шпиц из квартиры напротив взвоет, учуяв запах крови. Чонгук пистолет опускает, снова выпуская из горящих лёгких ядовитый «туман».