Шотландская птица

###

— Юнги, хватит! Остановись! Вскрик девушки застревает в горле, а лицо искажается от боли. Руки ее дрожат от страха, инстинкт самосохранения кричит о том, чтобы та бежала прочь. Ещё один удар приходится на скулу, а затем чужая рука замирает в воздухе, снова готовясь нанести ещё одни раны. Злость и раздражение пропитали воздух вокруг них. Смерть словно дамоклов меч висит над ней. И этим мечом управляет не она. — Заткнись, дура! Ненавижу! Слышишь? Я тебя презираю! — Что с тобой?! Мне больно! Пусти! — взвывает она от боли, когда его пальцы проходятся сквозь каштановые короткие волосы. Он приближает ее к себе. Кожа на черепе натягивается, а воздух не поступает в горло через запрокинутую голову. Слёзы капельками стекают по синякам, гематомам, раздражая открытые раны и царапины ещё больше. Она морщится, ногтями цепляется за его руку, но та сжимается лишь сильнее. — Что со мной?! Как ты смеешь мне задавать такие вопросы, Мария?! Сука! Я бы тебя выпотрошил. Прямо здесь и сейчас. Чертова сука! Его глаза, словно две толстые стены, сквозь которые не пробиться. Он слеп, хоть и видит мир вокруг себя. Никто эту слепоту прервать не в силах. — Ты убьешь меня! Она умоляет. Чувствует острое желание жить. Столько всего несделанного, неувиденного, неизученного, неиспытанного. И эта мольба затапливает ее всю, изливаясь в карих глазах блеском надежды. Заметят ли эту надежду? Откликнутся ли на неё? Он хмыкает, разжав вдруг пальцы, отшатывается от неё, а затем падает рядом. Деревянные доски под ним скрипят и прогибаются, а яркий лунный свет, врывающийся сквозь маленькое окно, освещает небольшой чердак. Девушка сжимается, подтянув колени к груди, утыкается в них носом, позволяет горьким слезам скатиться по голым бёдрам. — Убью тебя, — раздаётся голос в повиснувшей ужасающей тишине. Эта фраза вызывает в ней новую порцию боли. Ведь это произносит любимый человек. — За что? — лёгкий шёпот доходит до его ушей. Она боится даже взгляд поднять. — Твоя чертова семья сорвала огромную поставку мета, свалив все на погодные условия России. Детский сад, блять. И я обязан разбираться в этом дерьме. — Они не виноваты! — Да? А то, что твой отец перебил всех, пытаясь скрыть следы — это случайность? Хреновая случайность?! — Это был не он… — А кто, Мария? Мое руководство не потерпит этого, ты же знаешь, — он вдруг устало выдыхает, потянувшись к бутылке с ромом, что валяется неподалёку. — Это была я, Юнги. Он кидает на сидящую рядом девушку взгляд, полный недоверия и небрежности. Громкий смех режет слух. Хриплые нотки в голосе, то ли от крепости рома, то ли от никотина, заставляют волосы на ее спине встать дыбом. Впервые от него веет настоящей опасностью. Да, Мария с самого начала знала, кто он, чем занимается, на кого работает, но ведь сердцу не прикажешь. Вернее, как ей казалось, сердцам. Но ошибка была совершена без раздумий. Она отдалась Юнги до последней капли, наплевав на семью, на предупреждающий тон отца и на беспокойство матери. Ее спокойная жизнь в России вдруг наполнилась чем-то необычайно новым, и Мария хваталась за этот «глоток воздуха». Каждый день этот «воздух» приносил ей радость, а касания (её) мужчины доводили до эйфории. Но недолговечна она была. Любить этого мужчину оказалось непросто. Сейчас мир рухнул, и она стала ему противна. Единственная возможность сотрудничества ее семьи и семьи Юнги исчезла, рассыпалась. Вместе с ней исчезла и иллюзия любви. — Ты? Не верю, — делает ещё один большой глоток, — Я тебя трахал в момент, когда кишки наших людей размазались по асфальту. Так что хватит защищать тех, кто этого не достоин. На этом закончим. Я устал. — Что?… Что ты собираешься сделать? — Мари, я не хочу тебя убивать и пока что не буду этого делать, но ты… Ты свободу свою зарыла в землю. Ни шага без моего ведома и разрешения. Поняла? Его рыжие волосы отливают медью, а серые глаза замирают на ее лице. Глаза девушки смотрят с надеждой. Кажется, эта ночь станет для неё адской, и ему от этого веселее, чем обычно. Он практически заставляет ее кивнуть, прожигая в ней дыры властным горячим взглядом. Готов молнии метать от ярости. Проблемы вдруг посыпались одна за другой. Важные поставки не доехали до места назначения. И все бы ничего, но ведь это не граммы товара, это огромные поставки, от которых зависит оборот денег. — Если твой отец узнает о сегодняшнем дне, я выколю ему глаза и скормлю их тебе на завтрак. Или наоборот. Девушка мотает головой, чувствуя подступающую тошноту. Еле поднявшись на ноги, бежит прочь. Ближайшая ванная на втором этаже спасает ее. Подставив горящее лицо под прохладные струи воды, закрывает глаза. Кровь вмиг окрашивает белую раковину. Раны щиплет, но душевная травма болит сильнее. Внутри Мария сломалась, ещё когда Юнги ворвался в ее маленькую мастерскую на чердаке и разрушил все вокруг. Картины одна за другой рвались на куски, и вместе с ними он громил ее сердце. Затем удар, ещё один, ещё и ещё, пока воздух в лёгких не закончился. Он показал затаившуюся внутри личность. Истинное лицо, обнаженное, вдруг предстало перед ней. И это поразило. — Это закончится. Я проснусь. Всего лишь сон, всего лишь кошмар, Мария, — вторит она сама себе, стирая с разбитой губы засохшую алую жидкость. Глаза красные, налившиеся кровью от полопавшихся сосудов. Небольшая гематома опухает все сильнее и сильнее, а синяки начинают менять цвет. Новая волна тошноты накрывает, так что она снова сгибается вдвое, медленно сползая на пол. Сердце бьется учащенно, но ей кажется, словно оно вовсе не качает кровь. Больно. И кто бы что не говорил, любовь способна калечить пуще любого недуга. Больно. Кажется, это единственная миссия этого чувства. Любовь заставляет забыть о том, кто мы есть на самом деле, заставляет подчиняться тому, кто может вовсе не заслуживать этого. Любовь никогда не станет спасением, если с самого начала является иллюзией. Никогда.

***

Затянутое молчание за столом нарушается лишь тиканьем наручных часов. Темно-карие глаза опущены, рассматривают сервировку стола, остывающую еду. Тошно. Хочется сбежать. Серые глаза изучают сгорбившуюся фигуру напротив. Хочется почувствовать власть. Мужчина медленно встаёт со своего места. И Мария слышит приближающиеся шаги. Сглатывает, учуяв родной запах. — Прекрасна, как всегда, — водит кончиком носа по щеке, слегка задевая рану. — Пожалуйста, Юнги… — Ты пахнешь страхом. Вкусно, — ухмыляется он, облизнувшись. — А ты пахнешь чужим для меня человеком. — Но я никогда не был твоим. — Ложь. — Мне незачем врать тебе, Мари, — отстраняется, но не уходит, — Ты знала, что я не идеален. С самого начала. — Но и я не идеальна. Человек по природе своей рождается уже таковым. И я видела твои глаза. В моменты, когда мы делили постель, радости и печали. Ты бывал моим. — Значит ли это, что я талантлив? Мои глаза — обман. Ты повелась. И все же я хорош, раз так получилось, — смешок с издевкой эхом разносится по большой светлой кухне. Он давит на неё, не касаясь физически, и она, кажется, хочет исчезнуть с лица земли. В эту же минуту. — Мне страшно. Правда страшно от того, каким ты можешь быть. — Вчера ты видела меня настоящим. Прошу впредь не забывать: чем ближе огонь, тем больше вероятность обжечься. Я не буду сдерживаться только потому, что ты этого хочешь. Мне плевать. Эти отношения для меня всего лишь бизнес, а для тебя… — пожимает плечами, направляясь в сторону выхода, — А для тебя они станут пожизненным уроком. — Жизнь когда-нибудь покажет тебе, каково это — любить! — Любить? — он останавливается в дверях, однако не поворачивается. — Любить до сумасшествия, любить до конца жизни, любить невзирая ни на что. Ты познаешь эти чувства. — Миру не нужна моя любовь. Запомни, Мари, миру не нужны человеческие чувства. — Но мир построен на любви… Ее шёпот практически тает в звуках удаляющихся шагов.

***

— Я слышал, в России бушуют холода и сильные метели. Суровый климат делает своё. Однако это никак не должно нас касаться. Ты согласен со мной? — Так точно, — раздаётся хриплый голос. — Это должно сказываться на работе механизма поставок? — Нет. Я решу эту проблему. Владимира всего лишь нужно запугать, и я в процессе. Его дочь принадлежит мне. И я намерен навестить его самого. Прямо сейчас я направлюсь к его особняку. — Ты талантлив, однако порой слишком медлителен, — голос в телефоне замолкает, а затем снова возвращается, приобретя новые нотки властности и строгости, — К концу зимы я хочу услышать новости о смерти всех, кто принадлежит к их семье. Об остальных членах клана я позабочусь сам. — Мне убрать их за раз? — За раз. Постарайся сохранить как можно больше пуль в магазине, они тебе ещё понадобятся. — Понял. Отключившись, мужчина откинулся на сиденье. Волосы, спадающие на лоб, не мешают, напротив, скрывают смешанные чувства, искрами вспыхивающие в глазах. Какая-то его часть твердит ему быть внимательней, другая же готова разрушить все и всех, кто посмеет встать на пути. И это второе желание настолько острое, что тот еле держит себя в узде. Убить для него не проблема, наказать — тоже. Но никто никогда не спрашивал, что чувствует человек, плескающийся в чужой крови. Даже, если у того улыбка на лице, где-то глубоко внутри кровоточит он сам. Где-то глубоко внутри сидит то, что может напугать сильнее любого демона, вылезшего из недр земли. Такие люди порой не видят в мире ничего светлого и стоящего их жизни. Но, как известно, «демон видит демонов в других».