Шотландская птица

***

— Какого черта?! — разъярённый вскрик мужчины разносится по двору огромного особняка. Волосы его взлохмачены, в карих глазах ужас, а руки тянутся к оружию на плече. Рядом безмолвствует «тень», укутанная в тёмное. Худощавое тело, гибкое и красивое десятки лет назад, теперь иссушено. Кажется, будто в этой «глыбе» ни капли крови не течёт, так оно отталкивает своим холодом и гордостью. Или гордыней? Гордыня — большой грех. И внушительная власть над теми, для кого это является грехом. Человечество губит не гордыня, не власть, а слабость и неумение ими управлять. Такие ценности хранит в разуме этот мужчина. Многие годы после гибели жены он убегал от сознания того, что в какой-то момент стал слабым рабом собственных достижений и целей. Как он считал, «великий» Владимир, жизни отдал самую большую плату. Да, слишком заранее, но изменить ничего не мог. Его радость застряла где-то между детских пальчиков дочери, что та запускала в его отросшую бороду. Она взрослела, но больше так не делала. И он запомнил эти моменты, хранил их в себе долгие годы, не желая признавать свою потребность в любви. Теперь в его жизни появилось пятно. Рыжее пятно с прожигающими серыми глазами. Что скрывалось за ними он не знал, каким был их реальный цвет — тоже. Для него избранник дочери был неведомой причиной злости и ненависти. Желание разорвать с ним какие бы то ни было связи становилось острее с каждым днём. И оно достигло пика. Владимир решил покончить с назревающей партнерской системой. С чего он вообще согласился на это? Только ради Марии. И ради ее «любви». Сейчас ее любовь обернулась ужасом. И даже он, «владеющий миром», не может это остановить. Облачённый в строгий темно-синий костюм, окидывает холодным, но слишком спокойным взглядом кровавую картину перед глазами. А затем жестом успокаивает разъярённого помощника. Все его люди, охранявшие дом, убиты. И он предполагал, что так будет. Юнги не мог не ответить на этот своего рода «плевок» от русского клана. Его гордость, честь, его семья и руководство были задеты. Молчать значит трусить. — Добрый день, Владимир, — раздаётся хриплый голос за спиной только что приехавшего хозяина территории. — И тебе не хворать, Юнги, — темно-синие глаза сощурились, однако фигура так и не повернулась к собеседнику. Так тот намекает ему на своё презрительное отношение. Для Владимира Юнги слишком «мелкая рыбешка», чтобы вести переговоры. Лязг металла. Щелчок. Кривая улыбка тенью проходится по суровому лицу главы, как только знакомый парень встаёт рядом плечом к плечу. То были звуки зажигалки. Рыжеволосый хмурится, толкает язык за щеку, пытаясь совладать с потребностью убивать. И ему даже жаль, что приходится лишь разговаривать с Владимиром, а не заряжать оружие. — Не считаешь ли ты излишней дерзостью мою выходку, Владимир? — выдыхает парень, также рассматривая своё «творение». — Поверь, я ожидал иного, — подносит сигарету к пламени из чужой зажигалки. — Гирлянду из частей тела своей дочери? — Мария не причём. — Как же нет? Она играет важную роль в наших жизнях, — внимательно наблюдает за взглядом врага, стараясь распознать его чувства. Веет холодом даже бòльшим, чем он есть в зимнем ветре. — Но ты не убьешь ее так просто. И быстро. Смешок раздражает ухо Владимира. Приходится притворяться. Играть. Не подаёт виду, что готов вытащить оружие из-за пазухи, готов уничтожить человека, позволяющего себе такие вольности. Молчит, ожидая дальнейших действий, слов противника. — Потому что люблю? — Потому что она носит твоего ребёнка. — Врешь, — пожимает плечами, кусает щеку изнутри. До крови. Докурив, младший кидает бычок к ногам, а затем придавливает носком ботинка. Морозный воздух распаляет щеки, нос, «ударяет» по теплым легким, терзая их. Иногда им обоим становится слишком тяжело: от холода кружится голова, а руки замерзают мгновенно, стоит их вытащить наружу. Парень поправляет кожаные перчатки. Облизывается. Вокруг них витает напряжение, взаимная неприязнь, и ещё кое-что… Общая неуверенность в поведении друг друга. Владимир настораживается. Неужели его собеседник сбит с толку? Неужели цель Владимира оправдала себя, а тактика оттягивания времени сработала? — Смысл мне врать? Я не заинтересован в возможности развлекать тебя. — Я не хочу этого ребёнка. Знай это, Владимир. Меня ничто не привяжет к вашей семье. — Надеюсь на это, Мин. «Не сработала». Сигареты докурены. Чужие мысли, разлетевшись дымом в воздухе, растаяли так же быстро, как и возникли. И Владимир задумался: стоило ли говорить придуманную, ужасно исковерканную версию спасения единственно важного «сокровища» в его жизни? Чертова отцовская любовь заставила язык произнести речь, что ни одним словом не соответствовала действительности. Костлявые руки дрожат. Сняв наспех зубами кожаную перчатку, кидает последний взгляд в удаляющуюся спину парня. Затяжные гудки как бы намекают ему: «Ты совершил глупость за свою долгую опытную жизнь, Владимир. И ты можешь заплатить большую цену. Ещё бòльшую, чем тогда». — Мария! Беги! Беги, дочка… — Папа? В чем дело? — лёгкая паника сквозит в тихом голосе девушки. Кажется, она не разделяет его страх. — Собирайся быстрее! Я еду забирать тебя. Слышишь меня? Необходимо бежать! — Но я не понимаю… — Юнги едет за тобой, и я боюсь не успеть… — Он не сделает ничего такого! Я уверена! — Он чертов демон во плоти. И его мертвые глаза не выражают любви, Мария. Я солгал, пытаясь отсрочить час расплаты, но ему не важно. Ничто человеческое, ничто светлое и прекрасное не живет в нем. Он твоя ошибка. — Отец, он не сможет меня тронуть. Есть кое-что особенное, новая жизнь, живущая во мне… — Нет, этого не может быть. Скажи, что врешь! — Он станет отцом, а я матерью. И это сплотит нас, разрушив все барьеры между нами. — Мария… Нет… Владимир отбрасывает прочь мобильный, а помощник смекает, что дела у хозяина плохи. Ведь всегда предельно сдержанный и строгий он вдруг распалился, позволив себе вспышку гнева и горькой безысходности. Его всегда «ленивое» тело ожило: суставы в ногах окрепли, сердце забилось быстрее, кровь гнать адреналин начала, глаза налились болью. И как бы высокая худощавая фигура не спешила к автомобилю, в глубине его сознания и в сердце, заключённом меж рёбер, зазвенела кровавая тревога. Он может не успеть. Он может не опередить Юнги. Он может не попрощаться. Ведь в конечном счете все же умрет. И это осознание поселилось в нем слишком быстро, настолько четким и осязаемым оно стало. Смерть рядом, и Владимир боится, что она пройдёт мимо него, забрав не того, забрав не ту. «Рыбешка» вдруг выросла в акулу, способную поглотить их всех. У неё выросли сильные плавники, массивный хвост и острые зубы, желающие прокусить человеческую плоть. Юнги стал огнём, способным сжечь его разваливающееся сердце. Запахи боли, смерти и трагедии (есть ли у них запахи?) настигли его вдруг. Метель, размывающая дорогу, не скрыла их, а напротив, донесла каждую нотку, каждую секунду этой боли поселила в нем. По сухой щеке с однодневной щетиной скатилась прозрачная слеза. Замерев на остром подбородке, упала слеза крупной каплей на маленький кулон, таивший вот уже столько лет крошечное фото малышки Мари. Темно-синие глаза заметили ту самую смерть, промчавшуюся рядом не с душой Владимира в объятиях.

###

«Мой жизненный путь, начавшийся во тьме, закончится там же». Единственная запись Чонгука, которую он оставит в этом месяце в дневнике. И мыслям есть, где поселиться, и бумаге есть, что уместить в себе, но пальцы Чона писать не хотят, а сердце его трещит ураганами. Только в глазах холод и великий навык скрывать то, что может рвать на части. Его желание обрести покой, найти тех, кому принадлежат его тело и душа, ни к чему не приводят. Он все ещё ничей. Он все ещё сирота. Боязнь того, что живущие в голове воспоминания о матери исчезнут, жрет его изнутри. Боязнь не высказать, не кричать, не выть, не наказать виновных. Всю жизнь, живя в поиске себя, он терялся, путаясь в этих желаниях. Физическая боль никогда не приносила ему успокоения, грань со смертью тоже. Он прошёл два круга ада. И внутреннее чутьё кричит о тяжести всех оставшихся. Тьма, которая таится в нем, не пугает его, не заставляет задуматься о желании идти на свет. В каждом, так он думает, сидит то, что можно назвать грехом. Один это грех или сотни, тысячи, именуем ты все же будешь «грешник». И Чону хочется быть лучшим во всем. Даже в грехах: и своих, и чужих. «Не бойся тьмы, хоть и страшна на вид». Фобии, какими бы они ни были, не способны спасти, не способны заставить от них избавиться. Так в чем же суть? Смысл избавляться от них? Ведь легче стать тем, кто создаёт эти фобии и передаёт их другим. Паника в чужих глазах заставляет Чонгука испытывать хоть что-то. У того никогда не бывало желания разобраться, что именно. Живя в этих искусственно созданных моментах, он упускал секунды собственного раскаяния, скидывая мимолетные мысли на действие алкоголя. Ведь он, Чон Чонгук, не чувствует вины, жалости, боли, он получает удовольствие от хаоса. Он его создаёт, он его рассеивает. Чужая боль питает, она скрывает собственную, маскирует раны и кровоточащие нарывы. Чужая боль — радость для него. Но, если человек страдает не один, если человек разделяет чувства других, если он желает всеми способами, умышленными или нет, показать и закричать о своей ужасной внутренней трагедии, он принадлежит к простой, но скрытой под семью печатями истине — желанию быть спасённым. «Сила» его в отрицании надобности спасения. И эта мысль заставляет его бежать прочь от выхода, бежать, морщась от света, от нежелания раскрывать глаза и увидеть, что свет не ранит, не жжёт. Свет не рушит тьму. И тьма не рушит свет. Это не должно причинять вред, не должно заставлять убегать. Боль не часть зла или добра, она есть путь, который нужно пройти, чтобы нащупать собственное живое сердце. Чон Чонгук велик. И он велик в своей боли.