Шотландская птица

###

Душные улицы Италии заполняют снующие туда-сюда люди. Сицилия снова просыпается, жара ей не помеха, ведь каждый свыкся с непереносимым климатом. Каждый сицилиец когда-то уже терял надежду на другую жизнь, участь, вновь возвращаясь к каждодневной рутине. И если любого из них спросить, хочет ли он, готов ли он к изменениям, готов ли жить другой жизнью, то практически каждый ответит: «No, certo!», что значит абсолютное, уверенное «нет». Кто-то сказал однажды, что от этого проклятия избавиться можно лишь бегством в самом раннем возрасте, пока ум, разум и сознание не покрылись толстой коркой убеждений и устоев старого общества. Стоит сицилийским идеям достигнуть неокрепших молодых, старшие отводят взгляд, ведь и эти младшие их более не спасут. Теперь и они навек привязаны к этой кровавой, проклятой земле. — Pagnotta calda! Calda! — разносится по узкой улочке звонкий крик старичка с плетёной корзиной только что испечённого хлеба. Парень, сидящий в кресле на одном из балконов над головой старика, морщится, делая ещё одну затяжку. Вот уже несколько дней он нормально не питается, и его раздражает тот факт, что он не в силах поднять конечности, чтобы добыть ароматный кусочек пшеничного. Снова морщится. На этот раз от ослепляющего его глаза солнца. На скулах трехдневная щетина, усталость и истощение, по большей части моральные. — Эй, старик, я куплю весь твой хлеб, только принеси мне его сам, — хриплый голос парня заставляет мужчину прекратить призывы и задрать голову вверх. Пытается разглядеть парня, выходит плохо. Он задумчиво чешет затылок, но вскоре кивает и направляется к трехэтажному квартирному дому. Добравшись до нужного этажа (до последнего), несмело стучится в старую обшарпанную дверь. — Si accomodi! — Grazie mille, — отвечает он на приглашение и занимает пустующее кресло рядом с парнем. Откинув льняную салфетку, протягивает тому белый хлеб, присыпанный сверху сушеным базиликом и домашним пармезаном. Пахнет слишком вкусно, и желудок мгновенно урчит. — Вы выглядите не очень хорошо, signore, — дрожащим голосом вкрадчиво произносит мужчина, наблюдая за белыми зубами, жадно впивающимися в хлеб. Руки парня дрожат, а тело, кажется, не получало воды целую вечность: губы иссохли, глаза впали, а подбородок неестественно сильно заострён. — Я прошёл через ад, чтобы вырваться на Сицилию, слишком многое перенёс, спасаясь от гнева сильнейших. И мне было не до еды, старик, — наевшись вдоволь, откидывается на плетёную спинку кресла. — Но Сицилия — это и есть ад. Вы бежали не так далеко. Меня зовут Бендитто, attamente. А вас? Тишина, воцарившаяся между ними, нарушается лишь пением птиц и отдаленным звуком мотора старого авто. Хозяину стоило бы заняться ремонтом, но, скорее всего, ему плевать. — Не знаю, — опускает глаза, а на губах замирает странная ухмылка. — Как же не знаете, Santa Maria?! — ахает он, — Вы потеряли память? — К сожалению, нет. Я помню все. И все же не знаю, кто я. Янтарные глаза мужчины замирают на точеном, красивом молодом лице. Он улыбается, будто бы зная, в чем именно заключается борьба этого человека. — Вы найдёте путь к себе, даже если для этого понадобятся десятилетия. Положив на столик корзину, старик уходит, оставляя за спиной нерассказанную историю о жизни того, кто не знает своё имя.

###

— Синьоре, почему вы снова выпили столько алкоголя? Старик с корзиной в руках аккуратно пробирается среди многочисленных бутылок на полу. Старается не задеть ни одну, чтобы стекло не издавало лишних звуков. Любой шорох раздражает парня, лежащего на спине на небольшой кровати в углу. Комната бедна мебелью, пропахла сыростью и сигаретами. — Уже месяц прошёл, а вы все прячетесь в этой каморке, terribile! — Бен, хватит капать на мозги. Я же сказал, что уже скоро выхожу на задание. — Но здесь вы погибаете. Положив корзину у окна, мужчина осторожно направляется к нему. Словно идёт к огню. Стоит протянуть руку, как она дотла сгорит. Только сейчас горит сам паренёк. Его лицо, полностью в испарине, отражает лихорадку, пожирающую его изнутри. Губы потрескались, так что в уголках засохла собственная кровь. Глаза, теперь уже чёрные (Бендитто помнит, что до сих пор тот носил зелёного цвета линзы), мечутся по комнате, по обшарпанному, некогда белому потолку. — Oddio! — восклицает мужчина, прикрывая рот морщинистыми ладонями, — Я вызову врача. Сейчас, мальчик мой. Скоро тебе станет лучше. Стирает холодный пот со лба. Откидывает в сторону влажную челку медного цвета. — Не нужно, — почти рычит, скидывая с себя его руки. — Но… Ты горишь! — Мне нужно в душ. А через сутки — убить Карло Саллини. Не время заботиться о такой мелочи. — Саллини?! — ужас застывает в глазах напротив, — Mamma mia, ты идёшь на верную смерть. — Я должен. За свои желания я должен заплатить. Своими услугами, Бен! — Господь с тобою! — махнув рукой, отворачивается, — И я с тобой… Как бы долго парень не уговаривал старика, говоря, что работает один, что не может взять с собой, что либо чужая пуля, либо его собственная убьёт его; но на каждое утверждение Бендитто хмурился, грозясь закрыть его и вообще никуда не выпустить. — Черт с тобой! Умрешь — не моя вина, — бурчит парень, проверяя все своё спрятанное оружие. — Мне умереть не так жаль. Я не нужен своим детям, а жена умерла двадцать лет назад. К чему мне жить, если жизнь меня не держит? Я нищ и без будущего. — Я не твоё будущее и не настоящее. Не цепляйся за меня, ибо я вскоре исчезну. Бендитто грустно улыбается, направляя взгляд в открытые панорамные окна. Ночная Сицилия где-то засыпает, а где-то просыпается, избавившись от палящего солнца. — Но мое сердце запомнит тебя, мальчик.

***

— Чертов Карло и его охрана, — сквозь зубы шепчет парень. Зажатая меж зубов сигарета догорает, почти дойдя до фильтра, так что тот разжимает губы. Тлеющий остаток падает на прожженную траву. Сгорбившись над оружием, перебирает в голове все возможные варианты. У него есть 30 секунд максимум, чтобы пустить этому человеку пулю в лоб, пока тот направляется к машине по пути из казино. Карло не пользуется чёрными выходами, ведь каждый человек в Италии знает, боится и не осмеливается. Весь рынок наркоторговли проходит под его руководством. Слово Карло — закон для всех: и для тех, кто любит наркотики, и для тех, кто их ненавидит. — Его слабое место — сердце, — как бы невзначай упоминает сидящий рядом на возвышении старик. Смотрит в бинокль, изучая охрану мафиози. — Откуда знаешь? — тихо реагирует на замечание, установив новую цель. — Мой сын покупает для него лекарство каждый месяц. — Твой сын? — тело напрягается, натягивается, словно струна. Неужели старик связан с мафией? — Его забрала мафия, когда он был ещё подростком. Рабсила для Карло нужна всегда. Тех, кто за него умирает, необходимо заменять. — Почему ты не спрашиваешь, кто я и почему намерен его убить? — Зачем? Зачем, если ты избавишь народ от власти этого Diavolo? — И то правда, — ухмыляется парень, уверенно зажимая курок винтовки. — Smetti di comandare, Carlo. Basta! В ту ночь прозвучал решающий, но бесшумный выстрел. И даже если бы его услышала вся Италия, привыкшая к оружию, к борьбе, никто бы не отложил свои дела, кинувшись в дом. Война, какой бы она ни была, стала частью жизни. Карло, поражённый в самое сердце неизвестной пулей, пал на колени. Молившиеся от освобождения матери, наконец, смогут вдохнуть полной грудью. Но вдох этот будет пусть и коротким, но таким необходимым. Место Карло пустовать не будет, однако появится возможность бегства. Бегства от той жизни, которая не даёт сил, а лишь отбирает. Бегство от грехов или предстоящих смертей. Мать, бросающая на гроб сына куски горячей земли, всем сердцем проклинала тех, кто проливал кровь сына. Со слезами земля Италии впитывала и проклятья на род Саллини. Сегодня этим проклятием стал паренёк в чёрной кепке и с винтовкой на плече.