Шотландская птица

***

Хосок откидывает полы прилипшей к спине рубашки и слишком громко недовольно пыхтит, пытаясь зажечь сигарету «непослушным» огоньком. Минут пять назад он уговаривал себя не убивать человека, сдерживал все животное нутро. Руки чесались, а глаза будущие сцены представляли, но внешне он был более чем непоколебим. Эта женщина пронзила его своими глазами, словно стрелами, отказывалась отдать то, что по праву крови Хосоку давно принадлежит. Она убегала от него, недовольно фыркая и игнорируя. Однако вскоре оружие своё он все же получил. Сибу зол. Он зол на Чонгука, на Чимина и на эту женщину, которая бесцеремонно размахивала катанами перед его лицом. Он бы с удовольствием отмутузил Чонгука: сломал бы пару рёбер и разбил нос, заставил кровь хлестать меж зубов. Как он мог засунуть его в эту «задницу»? Другим словом это и не назовёшь, ведь на Хосока возложили отчего-то расплату за чужие грехи, и вот ведь момент самый неприятный — тот готов за них платить: должник Чонгук, а Сибу его «брат» (к сожалению). Выкурив почти всю пачку, расхаживает по просторной комнате, которую ему выделил глава Саллини. Хосок вспоминает: Чимин никак не реагировал ни на угрозы, ни на взрывы характера, ни на мольбы и просьбы, ни на предложения денег или оружия; он лишь ухмылялся, настаивая на своём. Ни пачка сигарет, ни уничтоженная дорогая картина полуголой женщины эпохи Возрождения в коридоре не успокоили Чона (не раздражали они и Пака). Но, кажется, пора поговорить с виновником «торжества», которыми не являются ни Хосок, ни его будущая жена. — Сука, — рычит Хосок, облизываясь по-хищному. Карие глаза замирают на девушке, бегающей за доберманом в саду, на который вид из окна комнаты Сибу весьма хорош. — Сибу, послушай, немного времени, — начал было тараторить Чонгук, но ветер в телефоне продолжил прерывать его, будто намекая, что тому не стоит сейчас и слова произносить, — Я скоро приеду… — Лучше не появляйся передо мной. Я тебя на куски порублю, ублюдок. — Я не знал. Это чертова подстава. Хосок… — Ты, — отводит он взгляд и, раздевшись наспех до нижнего белья, устало плюхается на кровать (в Италии, думается ему, слишком жарко), — Расскажешь мне все, блять. Начинай. Утаишь что-то, не посмотрю ни на возраст, ни на наши отношения. Чонгук кивает, словно уверенный, что старший Чон его точно видит. И Сибу правда представил, как тот делает этот жест. Связь. — За эти пять лет Хозяин поручил мне два важнейших задания. Я за это получил деньги, много денег, оружие, а сейчас и информацию о семье. Мне было плевать, кого я убиваю, и я даже не уточнил информацию о них. Конечно, параллельно я выполнял и мелкие поручения, но это мелочь. Последним крупным заданием и являлся Карло Саллини. Помощник Ким встретился со мной в одном из тех мест, где я укрывался, находясь в бегах. Кажется, это было на территории Франции. Он дал четкий порядок действий. Мое имя изменилось, внешность, цвет волос, глаз. Теперь я был не Чонгук, а Пак Чимин, который должен был убить Карло. Так я должен был представляться всем, храня тайну своей истинной цели. Мало кто видел Чимина вживую, многие и вовсе не знали о его существовании, и одной расы хватало, чтобы все поверили. Я какое-то время укрывался на Сицилии, ожидая приказа свыше. Когда Чимин выехал с острова, я приступил к исполнению. Винтовка, одна пуля, и Саллини пал. Все вокруг узнали вдруг, что Чимин убил Карло, но это был я. Чимин не причём. Я знал, что мне снова необходимо бежать. Но меня приютили. Мне казалось, что этот ад закончился. Но я ошибался. А вскоре я, под теперь уже своим именем, вернулся в Сеул. Дальше ты знаешь, — выдохнул он. Этот рассказ заставлял Хосока хмуриться все сильнее и сильнее с каждым произнесенным чужим словом. До него вдруг начали доходить слова Чимина, которые он ему внушал во время их недавней беседы. — Чью ещё личность ты на себя примерял? — Хосок садится в кровати; на лбу появляется неприятная испарина, липкий пот струится по шее и ключицам, — Каким было первое из этих крупных заданий? — Знаешь, Хосок, в России зимы слишком суровые… — Только не говори, что ты ещё и с русской мафией связался! Тебя твой Хозяин как шлюху использовал?! — взрывается вмиг Чон, снова поднявшись на ноги. — Я был молод, и да, я был готов делать, что угодно. Мои волосы были рыжими, глаза серыми, а имя снова было не моим. Мин Юнги обокрал Владимира, убил его дочь, подорвал его склады и бежал. — Но… Как вы провернули это… Хосок сглатывает, чувствует, как земля из-под ног куда-то уходит, а кровь от лица отливает. Эти имена смешались с гулом в ушах, а руки безвольно свисать начали. Мышцы все разом потеряли тонус. — Сколько лет ты прожил в России? — Всего три, но этого было достаточно, чтобы внушить всем, что я и есть сын клана Мин. — Мин Юнги около 7 лет живет в Китае. Я знаком с ним лично, блять. Он много лет не был на территории русской мафии. И буквально год назад он принял на себя пост главы клана Мин, так как отец умер от чужой пули. Ты сейчас не с сыном клана дело имеешь, а с главой. Ты сходишь с ума, Чонгук! Сукин ты сын, блять. — В этом и суть моего существования. Я был теми, кого люди не знали в лицо, я мог думать, как они, жить, убивать и не бояться. Чонгука ведь никто не знает, Чонгук ведь и сам никто, — боль сквозит в разбитом хриплом голосе, — Мир Чонгука не принимает. — Послушай меня внимательно, — твердеет голос старшего, а в тоне появляется холодок, — Единственное, как мы можем сейчас выжить и выбраться из этого — найти Мин Юнги, объяснив ему все это дерьмо. Я не уверен, будет ли он разговорчив, так как глава Мин является далеко не Пак Чимином, предлагающим альтернативу в виде свадьбы с сестрой. Это, мать его, Мин Юнги, и ты влип по самое… Хуй с тобой. Он и меня уничтожит. Либо он даст тебе право на жизнь, либо с лица земли сотрёт, тогда о тебе и правда никто не узнает. И уж прости, братец, я тебя более не спасу. Не смогу! — Ты и не обязан, Хосок. — Ты моя семья. Ты мой брат, мой «сын» и моя отдушина. Мне жаль, что ты совершил хуеву тучу ошибок лишь потому, что не считал меня своей семьей; гонялся за теми, кто наплевал на пятилетнего мальчика с копной чёрных волос и сломанными пальчиками. Это я обматывал каждый из них бинтом, накладывал повязки и дул на раны. Это я нашёл тебя, разбитого и покинутого, приютил и впустил в свою жизнь. Ты, Чон Чонгук, неблагодарная сволочь, и я сердце своё ненавижу, потому что оно на тебя не может долго злиться. Я спасу тебя. Но когда пуля в будущем полетит в меня, не заслоняй собой. Слышишь, — он дрожит, а из раскрытых красных глаз бегут тонкие дорожки «слабости», — Я не хочу подачки от того, кто считает меня лишь «щитом». Молчание. Они понимают чувства друг друга. Хосок хотел пристыдить и пристыдил. Пожирающий стыд, острая боль, очередное разочарование в своей личности разрывают горло Чонгука. Он чувствует себя ребёнком, который обидел горячо любимого родителя, но выдавить из себя жалкое «прости» не может. Он лишь прячет голову, надеясь, что этот родитель меньше любить не станет. — Твоего Хозяина, — выплёвывает Хосок, ледяным голосом пронизывая мозг Чонгука, — Зовут Кан Сону. Мне плевать, как и когда, но ты этого ублюдка уничтожишь, иначе это сделает Сибуи. А теперь мне пора, жениться надо. Телефон вдруг меняет привычную траекторию, попав прямо в стену напротив. Осколки экрана разлетаются во все стороны, а на пол приземляется искореженное железо. — Хорошо, мать вашу, — Хосок поднимает глаза в потолок, будто обращаясь к кому-то на небе, — Я все равно вас всех обойду. Я так просто не сдамся ТЕБЕ. Бог, наверно, посмеялся над этим самодовольным мужчиной, задумав показать тому, что это ещё не конец, это начало.

***

Вечереет. Италия начинает снова просыпаться, однако сейчас в доме Саллини больше шума, чем на центральной площади города. Белые цветы украшают коридоры, залы и сад, где пройдёт церемония. Предложение о проведение свадьбы через пару дней было отвергнуто Хосоком сразу же, поэтому Чимину пришлось организовать все за пару часов. Смокинг облегает его торс, волосы идеально уложены, на пальцах блестят кольца, среди них фамильный перстень с гербом Саллини. Чимин выглядит как истинный аристократ. Даже шаги его раздаются по коридору с особым изяществом. Носки блестящих кожаных туфель утыкаются в деревянную массивную дверь. Он стучится, но, как и ожидалось, его встречает тишина. Чимин снова стучится костяшками пальцев, теперь уже более настойчиво. Готов сдаться и поискать сестру в другом месте, ведь им необходимо поговорить. Однако слабые звуки собачьего скулежа за дверью, заставляют его захохотать громко и заливисто. — Эй, sorellina, открывай. Я знаю, что ты здесь сидишь со своим Амоном, — смеётся Чимин, снова ладонью проходясь по поверхности двери, — Нам нужно поговорить. — Мне незачем говорить с «предателем», — доносится упрямый женский голос. — Ну же, ты ведь знаешь, что я не уйду просто так. И я не предатель! Вздох, а за ним звук щелкнувшего замка. Чимин с восхищением оглядывает девушку в белом шёлковом платье с разрезом на бедре, тонкие линии лямок открывают вид на загорелые плечи, а на длинной шее блестит бриллиант в окружении маленьких изумрудов, подчеркивающих блеск ее глаз. — Я хочу обнять тебя, но боюсь испортить эту красоту. — Эта красота природная, так что ты ничего не испортишь, — ухмыляется она, притянув брата за плечи, утыкается в его грудь и вдыхает любимый запах, который вскоре может позабыть. Из-за своего низкого роста она еле достаёт до его плеч, несмотря на высокие каблуки белых туфель. Чимина это, как обычно, забавляет, и он слегка хихикает от ее жеста. — Ты боишься. Я знаю. Но ведь этого ты и хотела, Миа. Только благодаря тебе он жив. — Да, fratello, но в его глазах я не вижу ничего. Assolutamente, — тяжело выдыхает она, отстранившись. Чимин проходит глубже в комнату, закрывает за собой двери. — И не увидишь, пока его сердце горит от обиды прошлых лет. — Я боюсь не победить… — Миа, — его пальцы обвивают тонкие голые запястья, — Ты смогла завоевать меня, а, значит, сможешь усмирить любого. В любом случае я буду рядом. Защищать тебя — смысл моей жизни. Поверь, я бы не отдал тебя ему, если бы хоть на секунду сомневался в вашем будущем. Она кивает, так что волнистые каштановые волосы, отливающие рыжиной, двигаются в такт. Чимин улыбается снова, ярко и уверенно. И спустя пару минут протягивает вещицу, завёрнутую в белую ткань. — Что это? — удивлённо уточняет девушка. — Это вещь, которую я привёз из своей позабытой Родины. Миа внимательно рассматривает серебряную заколку для волос, усеянную различными драгоценными и полудрагоценными камнями. — Ты знаешь, я бываю там редко, но в этот раз вернулся с подарком. Корея далеко, далеко теперь буду и я, но прошу хранить это как напоминание обо мне. Не забывай, что ты первая женщина, которой я отдал своё сердце. — Спасибо, она прекрасна, — с восхищением произносит она, а затем одним движением фиксирует на затылке всю копну волос, позволив все же тонким прядкам выбиться, — Я всегда буду помнить тебя, брат.

***

Хосок хмурится. Среди цветов показывается макушка с темными волосами, слышен стук обуви по каменистой дорожке сада. Тихая музыка скрипки разливается в воздухе скрипучими нотами. Сибуи крепче сжимает челюсти. Это клоунство вовсе не нравится ему. Он терпит. Целый час терпит, пока священник неторопливо читает свою речь, благословляет, а затем, придвинув бумаги, «заставляет» подписать. Все это время Чон даже не смотрит на невесту. Неинтересна. Чужда. Нежеланна. Затем выстрелы в воздух, и поздравления от Чимина. Жених все слушает, но не слышит, лишь изредка кивает, поглядывая на часы. Ещё один час, и гости расходятся. Убегает и жених. Хосок в спешке возвращается в комнату за вещами, но чужие шаги, а затем женский голос заставляют замереть с сумкой в руках. — Куда ты? — раздаётся уверенный, явно требующий ответа вопрос. Хосок жену игнорирует, закидывая туда же рубашку, снятую утром. Глаза даже не поднимает. — Чон Хосок! Снова молчание. — Я не отпущу тебя. — А ты кто, блять? — хмыкает, пронизывая пустым взглядом фигуру в белом. — Твоя жена. — Я даже имени твоего не знаю. Иди, гуляй, детка. Пусть твой братец о тебе заботится. Я сваливаю нахер. — Я пойду с тобой! — гордо заявляет девушка, приблизившись вплотную. Это движение в какой-то степени настораживает и напрягает его, но он напускает все больше холода и безразличия. — Это ты зря. Делай, что хочешь. Я даю тебе свободу. Чего прицепилась? Можешь хоть с каждым встречным сексом заниматься, мне плевать… Звонкая пощечина разрезает воздух, оставив на гладкой щеке отпечатки тонких пальцев. — Я сказала, что пойду с тобой. И я пойду. Теперь мой дом там, где находишься ты. Не смей говорить мне о других мужчинах, о чужих женщинах забудешь и ты тоже. Запомни, Хосок, мы связаны навеки. — Ты ахуела? Я улетаю через пару часов. Я забуду тебя как херовый сон, который из меня все соки выпил, — цедит сквозь зубы, но отходит назад, и пальцем не коснувшись ее. Схватив «голые» катаны, прислонённые к стене, проходит мимо девушки. Выход близко, и, как бы трусливо это не звучало, ему хочется бежать. Но какая-то сила останавливает. Сила физическая. Хосок чувствует, словно оружие зацепилось за что-то. Оборачивается, но в ужасе раскрывает глаза шире. — Меня зовут Миа. Чон Миа с этого дня. Я твоя… жена, Чон Хосок. Правая ладонь девушки обхватывает крепко одну из катан. Алая кровь струйками бежит по пальцам, по голому лезвию, падает капельками на темный пол. — Отпусти, — почти умоляет Хосок, не моргая наблюдает за ней. В ее глазах уверенности море, силы без краев, одиночества океан. В Хосоке жалость тревогу бьет. — Только после смерти. Можешь меня убить! Хосок раздражённо кивает, разжав все же кулак; оружие со звоном падает. — Амон поедет с нами, — улыбается ярко Миа, отчего на правой щеке появляется ямочка. — Сука, — выдыхает устало мужчина, покинув ненавистную гостевую спальню. Спустя полчаса Миа прощается с братом на пороге и покидает дом Саллини в машине своего теперь уже мужа.

***

*какое-то из незначимых для меня дат*

«Дом. Может ли человек обрести дом, не умея строить стены и разжигать огонь? Куда идти тем, кто не умеет любить? Как жить, если жить совсем не обязательно? Я сто раз задавал себе вопросы. Спрашивал, чего хочу, почему это делаю, почему сам себя закапываю в своих мыслях? Немощен. Именно так я глубоко внутри и чувствую себя. Я не любил никого, но и не ненавидел всех. Чон Мина искалечила его, слишком сильно и рано. Чувствовалось это так, словно большая машина проехалась по нему, по маленькому ребёнку. Ребёнок вырос, считая, что может калечить других. Я всегда осознавал свою суть. Но жить с этим стало сейчас отчего-то невыносимо. Хосок прав. Мою боль излечит лишь власть. У неё целебная сила. Внушать себе о значимости собственных поступков — самый великий самообман. Чон Чонгук был всегда рабом, прислужником, но в моей крови течёт стремление к господству. Отниму. Растопчу. И заново построю». Кожаный переплёт дневника накрывает криво исписанную страницу. Чонгук откидывает свои рукописи в сторону, на пустую кровать. Мысли бегают. От Хосока и своей вины до фотокарточки Ким Айли. Она почему-то засела в его голове, и ему вдруг очень срочно нужно заглянуть в ее глаза, чтобы угадать, наконец, какого они цвета. Холодные льды? Или чистое голубое небо во время летнего полудня? Большое прозрачное озеро? Или все же осколки острого стекла? Он увидит в них нечто большее, чем может предположить: в них ответы, в них вопросы, в них бури и штили. Чонгук намерен пройти через все. Причина одна — живой интерес, азарт. Останется ли он жив? Кто кому сделает больнее?