Шотландская птица

***

Чонгук прикрывает глаза, слегка щурится, а затем натягивает кепку пониже. В его груди вновь поднимается волна ненависти и непонимания: он вдруг увидел те вещи, что скрывались под «благими намерениями»; он увидел и узнал тех, кого мог каждый день видеть, не замечая настоящих их лиц. Кан Сону, помощник Ким сбросили свои маски, и Чонгук сейчас себя преданным чувствует. Неужели все это время он лишь был «машиной для убийств»? Всем было плевать, что он чувствует, убивая Енми, Марию, многих других невинных женщин и мужчин, которые по сути своей никак не мешали Хозяину. А самое ужасное, самое мерзкое, что жрет Чона изнутри — убийство собственного, ещё не родившегося ребёнка. Чонгук не любил Марию, но и не испытывал отрицательных эмоций. Она была нежной, заботливой и заслуживающей лучшего, и в какой-то момент Чонгук стал называть домом их общий особняк. Он до последнего не верил в ее беременность. Но все же патологоанатом, вскрывший тело, сообщил позже по телефону: «Ранний срок. Всего пару недель». Что испытывал Чон? Желал умереть, вырвать себе руки, глаза, язык, которые вытворяли эти зверства. И даже тогда он не задумался о жестокости Кан Сону, который практически через месяц направил того на новое задание, в Италию. Порой Чонгука сжигала лихорадка, стоило ему вспомнить последний взгляд Марии и ее руки на ещё плоском животе. Он не чувствовал в момент выстрела вину или сожаление. Но потом всякий раз он будто умирал, будто его тело физически наказывало разум, но ноги поднимали, а руки вновь убивали. Он хранит это в себе, не делясь даже с Хосоком, с которым долгое время поддерживал отношения лишь на расстоянии. Если старший Чон узнает, может и вовсе разорвать связь. Убивать мужчин — да, женщин — может быть, но детей, своих, нерожденных? Сибуи отвернётся и даже глазом не моргнёт, уйдёт навсегда. Поэтому этот секрет Чонгук решает похоронить в сердце навсегда. Он достаточно одинок, чтобы ещё и брата потерять. Мужчина в кепке вновь хмурится от лучей солнца, что настойчиво лезут под головной убор. Винтовка на плече ждёт своей очереди. Чонгук вдыхает глубоко и на выдохе пускает по очереди пули одну за другой. Охрана, окружающая особняк Кан Сону, падает замертво, а спустя пару минут появляется и сам Хозяин. — Как смеешь?! Ты…! — Кан… Сону, — медленно произносит Чон хриплым голосом в динамик телефона, наблюдая через прицел за мужчиной за окном дома, — Не стоит помощнику Ким так суетиться вокруг тебя. Неужели он хочет пообедать пулями, а? — Чон Чонгук! Ты забыл, с кем дело имеешь? Я раздавлю тебя как букашку, — вкрадчиво произносит мужчина, ослабляя галстук на шее. Чонгук хмыкает: Сону нервничает, возможно, боится даже. — Я даю тебе предупреждающий знак. Теперь я не работаю на тебя, но поверь, Хозяин, — издевательски выплёвывает, — Приду за тобой в один день. А пока не смей мешать мне жить. Мне нечего терять, поэтому просто выстрелю. — Ты глупец, — смеётся громко Сону, — Ты не выживешь без меня. — Я выживал, питаясь отбросами, выживал, когда мне кости и душу ломали. Думаешь, ты мне жизнь или нутро поменял? Ты не Бог Кан Сону. А даже если… Я в тебя не верю. — Ты, гнусный мерзавец, ублюдок шлюхи, приползешь! — Приползу? — грудным голосом насмехается, сдерживая хохот, — Я нагряну. Жди. Чонгук отключается. Слегка наклонив голову, уверенно жмёт на курок. Помощник Ким, корчась от боли в бедре, падает у ног Кан Сону.

***

Хосок вливает в себя ещё одну порцию виски, потирая переносицу, боковым зрением наблюдает за девушкой справа. Она что-то увлечённо рассказывает ему, но мужчина не слушает. Его взгляд случайно падает на ее перевязанную руку, и настроение насовсем пропадает. — Помолчи уже, блять! Я устал! Она замолкает и, поджав губы, смеряет мужа упрекающим взглядом. Ей хочется поделиться с ним всем угодно, лишь бы не молчать и не чувствовать эту странную, тяжёлую атмосферу в машине. — Не зря тебя Сибуи кличут. Хмурый, как грозовая туча над Палермо в сезон дождей. Фу, — ухмыляется она игриво, уткнувшись носиком в телефон. — Фу?! Ты охуела нос от меня воротить? — наклоняется к ней Хосок, совсем позабыв об обещании самому себе «не трогать эту даму ни при каких условиях», цепляется длинными пальцами в кольцах за ее подбородок, — Что с тобой не так? — Это с тобой что? Ты даже разговаривать не хочешь со мной. Я настолько противна тебе? — выдыхает Миа, зелёными глазами ярко сверкая. Не зря говорят, надежда умирает последней. — Да, — холодно чеканит Чон, вновь отвернувшись к окну. Миа молчит, явно чувствуя обиду в груди. Да, так вышло, что он женился на ней не по своей воле, но назвать себя противной она никак не могла. Это обидит любого человека, а тем более женщину, которая в отличии от «хмурого» мужа, влюблена в него уже слишком давно. Он «колючий», но она упряма. — Остановите! Водитель, немедленно подчинившись, тормозит прямо посреди загородного шоссе по пути в Таормину. И кинув взгляд через зеркало на Хосока, будто ожидает дальнейших приказов. Но тот молчит, равнодушно окидывая взглядом вечерний ландшафт: равнина с полевыми цветами, запах которых пробивается даже сквозь закрытые окна. Старший Чон чувствует, как закипает, как только слышит звук открывающейся двери и шорохи рядом. Миа одним движением выскальзывает из авто, громко хлопнув за собой той же «злосчастной» дверью. — М-м-м, — выдыхает мужчина, также покидая следом салон, — Садись в машину! Приказ за спиной Мии раздаётся грозно и настойчиво, но привыкшая к отцовскому характеру девушка не реагирует, продолжая быстро шагать по тёплому, нагретому за весь день асфальту. — Немедленно! Его раздражает ее игнор. Ну вот, что ему делать с этой женщиной? Не хватало Хосоку воспитывать кого-то, когда проблемы его из всех щелей лезут. — Миа! Девушка замирает, а затем улыбается, услышав звуки тяжёлых шагов за спиной. Он впервые назвал ее по имени. — Возвращайся в машину. Я жду. — Нет. Я не буду ехать с человеком, который не просто не разговаривает со мной, а считает меня противной, — развернувшись к нему лицом, уверенно цедит она. — Я не… — Хосок устало потирает лицо широкими ладонями, сдерживая свой пыл изо всех сил, — Прости, ладно? — «Прости, ладно»? Ты меня оскорбил, Хосок. Это ненормально! Он снимает пиджак, чувствуя, как вновь жара поедает кожу. Закатав рукава, облизывается, но не замечает, как то же самое делает и девушка, наблюдавшая все это время за движением его пальцев. — Послушай, Миа Саллини, я не люблю тебя, я не знаю тебя, я не хочу тебя. Но и не ненавижу, ясно? — расположив руки на поясе, он осматривает ее с ног до головы, — Давай общаться хотя бы так, чтобы не доставлять друг другу проблем. — Саллини? — хмыкает она с обидой в голосе, — Чон Миа! — Сука, — сплёвывает он, а затем подходит вплотную, так что глаза Мии оказываются на уровне его солнечного сплетения, — Давай так, Чон Миа, либо ты сейчас садишься в тачку, и мы едем дальше по делам; либо я уезжаю, позвонив по дороге Чимину с просьбой забрать сестру самому. Что выбираешь? — Тебя, — твёрдо выдаёт она. И ей хватает доли секунды, чтобы, поднявшись на носочки, притянуть за шею мужа, а затем оставить на его пересохших губах нежный, но мимолетный поцелуй. Затем, как ни в чем не бывало, Миа направилась к машине, не проронив более ни слова. В душе ликует, желая большего, но успокаивает себя: «Со временем…». Хосок почувствовал себя камнем, статуей, настолько он прирос к земле. Этот внезапный жест, поцелуй выбили из него остатки сил, которые он был намерен потратить на просьбу Чонгука. Он хотел бы приказать ей, вернувшись в автомобиль, не разговаривать с ним, не трогать его больше, а тем более целовать, но вдруг не смог ничего из себя выдавить. И хвала всем богам, всё оставшееся время они ехали в полной тишине.

***

В Таормину пара прибыла глубокой ночью. Отдав поручения Ушику (помощнику и правой руке), Хосок вновь направился к своей машине, окинув взглядом остальные пять авто из сопровождения. Чимин перестарался, желая защитить сестру. — Выходи, мы приехали, — цедит Чон, пытаясь изо всех сил разбудить девушку. — Уже? — сонным голосом бормочет Миа, а затем оживляется, — Где мы будем спать? — Здесь с отелями не густо, поэтому переночуем в съемном домике. Давай, — протягивает ладонь, и Миа с радостью принимает ее, сползая вниз. Она осматривается. Ночь не позволяет разглядеть узкую улочку с аккуратными домами, покрытыми известняком. Но Миа ведёт себя так, словно давно здесь живет. Уверенно шагает внутрь дома. Благодаря каменным стенам и высоким потолкам в доме прохладно, и она замечает, как Хосок выдыхает облегченно, переступив порог. Климат, влажный и жаркий, явно не подходит ее мужу. — Где наша спальня? — положив небольшую дорожную сумку на диванчик в гостиной, выдаёт вдруг она. — Она наверху, — машинально произносит Чон, на ходу раздеваясь. Клянётся себе, что не вернётся больше в Италию (если только зимой). Оставшись в одних чёрных брюках, шагает по узкому коридору в сторону лестницы. Миа провожает того удивленным взглядом. Похоже, он сильно устал, раз не сказал ни слова об общей комнате. И да, она намерена спать там, где он, отметая сразу же диван и небольшую гостевую комнату на первом этаже. Она велит лучше Ушику занять его в награду за присмотр за Амоном. Приняв быстрый душ в прилежащей к кухне небольшой ванной, Миа переодевается в шёлковую пижаму из коротких (до пошлости) шорт и открытый (слишком откровенный) топ с кружевной отделкой по краям чашечек. Нырнув под хлопковое вкусно пахнущее одеяло, она испытывает лёгкое волнение. С подросткового возраста она не раз представляла себе их первую ночь, фантазируя о том, каким нежным и страстным может быть Чон Хосок. Но в реальности рядом плюхается уставший, грозный и недовольный Сибуи. «Ну, точно тучка», — бурчит про себя она, окидывая взглядом закрытые глаза мужа, влажные тёмные волосы и четкую линию сжатой челюсти и совсем не замечает, как сама расслабляется, мгновенно проваливаясь в глубокий сон. Миа просыпается рано. Задолго до мужа, позволяя себе бесстыдно за ним подглядывать. Он выглядит не таким уж и грозным, не злым и вовсе не хмурым. Взгляд с губ опускается на шею, кадык, ключицы, мощную грудь и живот с кубиками и шрамами. Миа знает: вон тот шрам у рёбер от ножа, чуть левее от сердца — пулевое ранение, а обо всех остальных она и думать не хочет. Хосок бурчит что-то невнятное и, перевернувшись на живот, затихает, позволяя жене рассматривать теперь татуировку на всю спину. Миа замирает. Она видела тату брата, отца и многих других мужчин, но такого изящества, силы и мощи в линиях — ни разу. Любимое оружие Хосока и цветы, нежно окутавшие лезвия. Улыбка трогает ее губы. Их пара чем-то похожа на эту «картину». Он такой же холодный, колкий, резкий; она такая же нежная, но сильная одновременно. Да, они определенно являются отражением татуировки мужа. — Хватит пялиться, — сонно бормочет Хосок, подминая под себя перьевую мягкую подушку. — Имею право, тучка, — шепчет в ответ и, набравшись смелости, откидывает общее большое одеяло. Взгляд ее невольно опускается ниже: на обтянутые чёрной хлопковой тканью ягодицы и крепкие бёдра с такими же шрамами. Сглатывает, чувствуя, как руки вдруг дрожать начинают. Он же убьёт ее. «И пусть», — возражает сама себе, оседлав внезапно его спину. Под своими бёдрами чувствует его горячую кожу, от этого мурашки по спине бегут. Мужчина под ней не двигается. И, решив, что это «зелёный свет», запускает пальцы в его волосы. Но Хосок все же заставляет вскрикнуть от неожиданности. Перевернув девушку на спину, он уже нависает над ней, пронизывая до жути строгим взглядом. Его руки удерживают ее запястья по бокам от головы, а пышная ее грудь упирается в его собственную. Миа выдыхает, обхватив уверенно своими бёдрами его талию, перекрещивает лодыжки за спиной Хосока. — Хватит это делать, блять, — холодно цедит Чон, вжимая ее в кровать, — Я не поведусь. Так уж вышло, что вчера я был жутко уставшим, совсем не подумал о том, что делить постель буду с тобой. Это было в первый и последний раз. — Неужели ты не хочешь меня? — водит носом по его скуле, вдыхая запах мандарина, пряного мускатного ореха, еловой смолы и мускуса. Да, он пахнет так, как она себе и представляла. — Ты не соблазнишь меня. Потому что мой член встаёт на ту, что мне не безразлична. А о моих чувствах к тебе ты знаешь, если нет, повторюсь: Чон Миа, я не испытываю к тебе ничего. Абсолютно. Вбей это себе в голову, блять. Он резко поднимается и, схватив полотенце с тумбы, скрывается за дверью ванной комнаты. Миа тяжело сглатывает. Она никогда бы не подумала, что самой сложной миссией будет миссия по соблазнению и завоеванию собственного мужа.

***

7 лет назад

Высокий паренёк с зачёсанными назад волосами и худощавым телом буквально выпрыгивает из машины, подбегает к другому авто для сопровождения важного Господина. Черный костюм облегает гибкое тело, в ушах поблескивают наушники, а на пальцах пару колец. Он сопровождает тучного мужчину до высокой железной двери. Тот немедленно скрывается за ней, приказав охране ждать на улице. На лужайке большого дома тихо и уютно, изредка слышны щебетание птиц и журчание фонтанчика в центре. От этой картины на душе у наблюдателей легче, но внимательности они все же не теряют, находятся ведь на чужой земле. Там, за огромной дверью, главы самых известных мафиозных кланов переговоры ведут о сотрудничестве. Территория, таким образом, выбрана была неслучайно: нейтральная и безопасная. Нидерланды. — Сибуи, я отойду на пару минут, — басит стоящий рядом амбал, на что собеседник молча кивает. Сибуи внимательно окидывает взглядом территорию, убеждаясь, что чужаков там нет. Но приближающиеся звуки мотора заставляют навострить уши. Яркий спорткар на огромной скорости несется прямиком к решёткам ограждения. Водитель, чьё лицо ему не видно, резко тормозит, отчего клубок пыли поднимается вверх. Вскоре маленькая фигура, облачённая в чёрные джинсы и свитшот практически бежит к нему. Стоящие поодаль другие люди глав не реагируют (оттого, что привыкли), однако Чона это почему-то не смущает, и он смело загораживает собой вход. — Отец! — раздаётся писклявый, но упрямый голос, — Эй, ты, пусти меня внутрь! Хосок мотает головой. — Нельзя. — Льзя! — зеленые глаза сквозь тёмные линзы солнечных очков сканируют лицо собеседника, — Ты знаешь, кто я?! — Мне плевать. Это мой долг, и я выполню его несмотря ни на что, — поправив кобуру, гордо сообщает Хосок. — Значит сейчас прозвучит та самая фраза «только через мой труп»? — ухмыляется она. — Да, можете воспринимать это так. — Perfetto, — цедит подросток, направив в его грудь пистолет, который девушка ранее своровала у старшего брата Чимина. Хосок не двигается, поражённый смелостью (или безрассудством) ребёнка. — Стреляй, — сверкает Чон карими глазами, делая шаг вперёд. Ствол упирается в кожу. Миа утопает в этих глазах, совсем позабыв и об отце, и о своих капризах. — Что здесь творится? Сибуи, отойди от девушки! — раздаётся за спиной голос босса. Но Хосок все ещё не двигается. — Отойди, Сибуи! — настаивает голос, — Карло, прошу прощения, это всего лишь недоразумение. Босс делает знак рукой, и Хосока в ту же минуту оттаскивают от девушки, на лице которой так и замерли шок и восхищение. Первый мужчина, не павший к ногам Мии Саллини. Зеленоглазая почему-то запомнила его лицо, его глаза, голос и этот характер, бьющий наповал. Она надолго запомнила. Юная Миа решила вдруг: однажды он станет ее мужем. И ведь стал.