Шотландская птица

***

— Какого хуя тебя тачка Ким Тэхена привозит? — Оказывается, я был очень желанным гостем. Чонгук приветствует Хосока крепкими объятиями, но не успевает второй разжать руки на спине младшего, как автоматная очередь оглушает их. Сибуи тянет Гука на землю, попутно вытаскивая оружие. Стоящие вокруг охранники падают замертво. В воздухе запах смерти витает, дымом в легкие и мозг заползает, поселяется там, чтобы напоминать — никогда она этих двоих не оставит. Хосок ползёт на четвереньках в сторону ограждения у дома, отдавая поручения Ушику, который на пару с Чонгуком отвечает на огонь. Добравшись, наконец, до большей части оружия, припрятанного у небольшого углубления у порога, принимает удобное положение, убирает через прицел преграды для Чонгука. Около 15 человек с разных точек стреляют по дому. Немногочисленную охрану быстро убирают, однако по трём фигурам, скрытыми за машинами и невысоким ограждением дома попасть не могут. Хосок оглушён выстрелами, это музыка в его ушах. Но сквозь неё за спиной тихий человеческий скулёж слышит, краткую молитву Богу и приближающиеся шаги. Он догадывается, кто это. — Миа, не смей выходить! Спрячься наверху. В моей комнате под кроватью оружие, вытащи его и запрись! — выкрикивает он, не прекращая убивать, отнимать жизни пока ещё не известных людей. — Хосок, я не спрячусь. Я Чон Миа с кровью Саллини в венах! Сибуи ругается, проклиная эту кипящую кровь внутри нее. Миа сглатывает, отворяет изрешеченную дверь и ползком выбирается на улицу. Нежная кожа вмиг краснеет от шершавого пола, а мелкие занозы в кончиках пальцев застряли. Но эта боль ничто перед страхом потери. Потери Хосока. — Что ты творишь? — его обезумевший взгляд падает на сидящую рядом девушку, которая готова следующий автомат заряженным подать, — Это неправильно, Миа. — Хоть раз заткнись и услышь меня, тучка. Я не уйду. Я цепями себя к тебе приковала. Не разорву уже, не расплавлю. Они вечные. Мои чувства к тебе вечные. И если умирать, то привязанной к тебе намертво. Хосок, кажется, зияющую дыру в груди явнее чувствует, только сейчас через неё не ветра ледяные проносятся, там лучи солнца насквозь проходят. Его глаза замирают. Все вокруг замирает. И эта минутная слабость прерывается вскриком девушки и острой болью в плече. Он стискивает зубы и тянет жену за спину. — Ты ранен… Ты… — Мне не больно. Просто продолжай подавать мне оружие. Этих тварей осталось пару штук. Миа ему верит. И не зря. Вскоре перестрелка заканчивается, и во дворе дома у обрыва воцаряется тишина. Чонгук тяжело дышит, но он цел, как и Ушик. Сибуи поднимается с земли, с трудом стряхивает с себя грязь, но оружие не опускает. — Кто-то из них выжил? — цедит он холодно. — Я проверю, — кивает помощник и немедленно исчезает с поля зрения. — У тебя в плече дыра, Сибу, — хмыкает Чонгук, облизывая пересохшие губы, — Сука, кто бы это ни был, найду и выпотрошу собственными руками. — Вариантов много. У тебя, как минимум, три брата и пол земного шара врагов, чертов наёмник, — отворачивается от него и медленно опускается на корточки перед Саллини, — Ты в порядке? — Тебе нужно обработать рану. Я принесу аптечку, — тараторит она, зелёными глазами пулевое гипнотизируя. Она встаёт на ноги и уже спешит в сторону дома, но ладонь мужа крепкой хваткой удерживает за тонкий кашемировый свитер. — Я спрашивал о тебе, а не о себе. — Пока бьется твоё сердце, бьется и мое. Жаль, что ты этого до сих пор не понял. Я цела и в порядке. Миа всю жизнь в клане жила, видела и кровь, и ужасы, и потери. И горько плакала, и боль рвала ее. Она не обычная женщина, которая звука выстрела боится. Все же Карло воспитывал в ней воина. Но в этот момент сильно напугана, готова расплакаться от своей слабости и от понимания того, что ее слабость сейчас во дворе раненным стоит. Она покидает братьев, отправившись за аптечкой. Чонгук закуривает, решает не давать комментариев этой мизансцене. Его интерес полыхает, но горы трупов за спиной отвлекают сильнее. — Все мертвы. Следов никаких. Я осмотрел их бегло, тату тоже нет. Клан неизвестен. — Он появится. Этот сукин сын появится. И подсказывает мне что-то, что меня так родня встречает. — Для начала зайдём в дом, мы здесь как на открытой ладони, — кивает Сибу. Он скалится, руки в кулаки сжимает и направляется в дом, следом идёт Чонгук, окинув при этом всю территорию тяжелым, хмурым взглядом. Цепочку замыкает Ушик, который так и не разжал пистолеты в руках. Сибуи опускается на стул на кухне, откупорив бутылку Martell VSOP, делает большой глоток, а потом снова и снова. Будто не «горючая» жидкость по горлу стекает, а вода родниковая. Чонгук смеётся с удивлённого лица замершей Мии с долгожданной аптечкой. — Малышка, дай-ка мне это все. Я сам заштопаю брата, — пододвинув табурет вплотную, протягивает руку, — Эй, piccina. Хосок, она у тебя глухонемая? — Она? — снова отпивает, кривит губы в улыбке, — Вряд ли. Она крикливее всех итальянских мороженщиков будет. — Sfessato, — вручив младшему контейнер, девушка спешно покидает комнату, а после всякий раз с ужасом вздрагивает от шипения Хосока за стеной. Чонгук выливает тому чистый спирт на рану, чтобы промыть. Вдевает хирургическую нитку в иголку и начинает своё дело. Они часто зашивали раны друг другу ещё подростками, а когда по отдельности оказались, пришлось научиться и себя лечить. Чонгук все помнит. Помнит, как его уличные бандиты избивали, называя изгоем и сиротой; помнит, как из детского дома вышвырнули; помнит голод, холод и потребность в семье. Он молился, не зная букв, не умея читать; молился, собирая все знания о Великом, а потом просил и ждал. Но с каждым годом чувствовал себя все более одиноким и брошенным. Так даже с настоящими отшельниками, изгоями не поступают. А вот его мать смогла. Смогла отказаться от того, кому жизнь дала; смогла наплевать и разлучить с семьей. Он этого права «семьи» с рождения лишился. Это право он просить не будет. Он отнимет, заберёт своё. Чон Мина не отдала, сам себе подарит. Но кто такая «мать», что она ему, если его даже Создатель не остановил? И не остановит. Потому что первая в земле гниет, а второму Чон Чонгук уже не верит. Он одиноким родился не из чрева человека, он тьмы порождение, хаоса сын, войны наследник. Корону водрузив, всем покажет, что теперь у него то самое право просить должны. Хосок всматривается в лицо ушедшего в мысли Чонгука. Он не изменился. Всегда таким был в памяти старшего. Его не прочесть, не узнать до конца, он запечатанный запретный конверт с секретами и тайнами. Если они вырвутся на свободу, миру не быть прежним. — Больно? — нейтральным голосом басит Гук, реагирует на очередное тихое шипение. — А что? Поцелуешь место шрамика? — подмигивает полупьяный Сибуи. — Пусть тебя твоя жена целует. Это что за безрассудство я наблюдал? Ей жить надоело? Мужчина с бутылкой в руках шумно вздыхает, прикрыв глаза. — Она сумасшедшая, до одури верная, до боли упрямая, страстная и до жути красивая… Слишком хороша для меня. — Она уже твоя жена. А твои слова звучат так, словно вы даже не трогали друг друга. Неужели вы ещё не трахались? Чонгук смеётся во весь голос, отрезает нитку на шву, откладывает пинцет и сильнее прежнего заливается смехом. — Серьёзно? Сибуи, ты весь ум и хватку потерял? Эта горячая итальянка принадлежит тебе, а ты ведёшь себя как упрямый осел. — Ты не понимаешь… — Чего? — вмиг напускает серьёзность, — Твои страхи тебя просто сожрут. Продолжишь жить в прошлом, и твоё настоящее вместе с будущим заберут. Прямо из-под твоего носа, — тише произносит, — Обдумай всё. К черту секс, такой силой духа не каждый мужчина обладает. И эта черта к ней сильнейших мира сего притянет. Только я в их числе не буду, слишком тебя уважаю. Остальных остановить в силах будешь лишь ты. Либо так, либо никак. Сам знаешь. — Я не желаю ее тела, души и всего прочего, что прилагается к ней бонусами. Я не половина ничья, я цельный. И мне плевать на неё. И буду лучше плохим мужем, чем обманщиком, — мигом вспыхивает Хосок. Чонгук встаёт, разминает шею, вновь меняет настроение как по щелчку пальцев, идёт в сторону гостиной. Улыбается ядовито, пошло. Толкает язык за щеку, щурится. На дне его зрачков демоны вокруг огня пляшут. Он порождение всего запретного, греховного и грязного. — Значит ты не против, если ее трахну я? Сибуи впервые отчего-то брату пулю в лоб пустить захотелось.

***

Миа теребит края свитера, глазами по комнате рыщет, а сердце в груди глухо бьется, именем Хосока отзывается. — Он в порядке. Не переживай, малышка, — улыбается Чон младший, плюхается на диван напротив. Девушка впивается в его чёрные глаза, и по спине мурашки бегут. От него веет горящей опасностью, будто тот прямо сейчас руки вокруг ее горла сжать в силах. Почему-то она проводит параллель между ним и тем мужчиной у озера. Они похожи. Вызывают идентичные эмоции, только со вторым в тысячи и миллионы раз хуже. — Я слышал, ваша семейная жизнь не ладится, — хмыкает, медленно отпивая из бокала с бренди, — Сват из меня херовый. — Все прекрасно, — отмахивается она. — Хочешь, я тебя удовлетворять буду? Она на ноги встаёт, губы в тонкую полоску сжимает, ругается на итальянском и шумно дышит. — Иди в задницу! — В твою? — слизывает капли с губ, — Поворачивайся. — Я жена твоего брата. Как ты смеешь? Чонгук тоже встаёт, сокращает между ними расстояние, смеряет ледяным взглядом сверху вниз, цокает. — Растопи эту глыбу, иначе придавит, и ты задохнёшься. Ты ему нравишься, я более чем уверен, он тебя не раз в своей постели мысленно раздевал. Только вот чертовы принципы, устои и чужие ошибки ему глаза слепят, — проводит костяшками татуированных пальцев по оливковой коже на скулах, — Малышка, уверуй в свою силу, и он сдаст своё оружие. Твоё тело способно мертвого поднять, а Сибуи ещё и живой. Дерзай и покажи ему, что не ты нуждаешься в нем, а он. — Отойди от неё, Гук, — почти рычит появившийся только что в дверях Хосок. Младший медленно руку убирает, ещё раз ослепительно улыбается девушке и покидает общество пары. — Он немного не в себе. Надеюсь, не доставал тебя, — бормочет он. — Он правда не в себе, но все в порядке. Здесь лекарства, чтобы все быстрее прошло, и боли не было, — пододвигает к нему коробочки на журнальном столике ближе, — Я пойду к себе. — Миа… Но она игнорирует его, почти бежит по лестнице, закрывает двери теперь уже их общей спальни и медленно скатывается по поверхности, оседает на пол. Этот день вымотал ее до конца. Она устала.

***

Дым клубами выходит из ноздрей, оседает на стол, деревянный пол и на кожу девушки, сидящей у ног мужчины. Золотые запонки блестят в тусклом освещении просторной комнаты, обитой в шелка. Сигара, зажатая меж белых зубов медленно тлеет, разносится сладковатым запахом табака. Кадык двигается от каждой затяжки. Свободные длинные пальцы в кольцах с дорогими камнями гладят волосы девушки, что сжимается и вздрагивает от каждого прикосновения. Ее глаза изучают носки начищенных до блеска туфель от Tom Ford, штанины костюма от Brioni, ирландскую сигару в пальцах; что угодно видят, кроме лица, в котором вся власть, уверенность сосредоточены. — Так значит вы не знакомы? — снова произносит низкий хриплый голос. — Я… даже не знаю его имени. П-правда, — шепчет она, сглатывая ком в горле. — Значит, мне придётся вас все же познакомить, — улыбка обнажает десны, а у девушки внутри стужа поселяется от этого жеста. Она поднимает взгляд с пола. Его рыжие волосы, еле различимо темно-серые глаза, костюм, поведение, голос, запах выдают его аристократизм. Он пахнет бергамотом, чёрным перцем, корицей и табаком. И этот аромат в ноздри забивается, ее собственный приглушая. — Знаешь, я не думал, что буду гнаться за кем-то настолько незначительным, — и снова та же улыбка, — Но он не просто незначительная фигура. Оказывается, он пол мира перевернул на 180 градусов. А я поздно об этом узнал. Удивительно. Мой интерес только растёт. — Я не знаю о его делах, — заикается, — Мы с ним и виделись-то пару раз. — И человека убили. — Я не… — Да-да, пулю выпустил он, а вот сердце Енми разбила ты. Тэджун был бы в восторге от такого плана действий, жаль, что он сам от него пал. — Кто Вы такой? Почему Вы продолжаете меня здесь держать? Улыбка угасает. Сигара падает на пол. — Потому что мне скучно. Таково мое желание. Точка. Глухой стук и тихие шаги. Мужчина поднимает глаза, смеряет охранника в костюме презрительным взглядом, учуяв его страх мгновенно. — Господин Мин, парни убрали охрану в их доме, но… — Но? — вскидывает бровь, откладывает бокал красного Cheval Blanc 1947 года и вытаскивает чёрный Glock из-за пазухи. — Но… — амбал сглатывает, — Они смогли отбить нападение и выжили. Ни один из нанятых Вами парней не вернулся. — Хочешь сказать, они втроём отбили атаку целой группировки? — хмыкает. — Так точно. — Святая Мария, — снова дёснами улыбается он. Девушка ёжится. Из его уст святое имя звучит не свято, хорошее рядом с ним вянет и портится. Исчадие ада. — Господин, но мы смогли ранить Сибуи. — О, нет. Ты говоришь прямым текстом: Мин Юнги, поезжай и будь палачом сам, потому что мы жалкие попытки сделали и провалились, опозорили тебя. — Я не имел ввиду… — Заткнись уже. И выстрел правда затыкает того. — Ненавижу я время терять. Ты ведь согласна, что это в нашем современном мире неприличная роскошь? — Убей меня сейчас, не хочу мучаться от страха! — она смотрит ему в спину и поднимается на ноги. Подходит вплотную. Смерть, которая (она уверенна) наступит скоро, прибавляет смелости. Она всегда была человеком трусливым, дрожащим, выпрашивающим у жизни поблажек. Но разве смелость не «нищим» должна принадлежать? Им терять нечего. — Ты выпрашиваешь у меня смерть свою сейчас? — его лицо вдруг искажается от презрения, ненависти, злости. — Да! Потому что ты точно убьешь. Убьешь! Так лучше рано, чем спустя время! — Ты самонадеянная тварь, раз так легко отказываешься от жизни! — взрывается он, смотря ей в самые глаза, его образ спокойствия как карточный домик рушится, — Сдаются неудачники. Понятно, почему Чон младший тебя к себе не подпускает. Ты же из страха состоишь, трусости и бедности. Отвратительно. Он залпом допивает вино. Отбрасывает оружие на диваны, подальше от девушки отходит. — Лучше так, чем быть таким, как ты! — Чон Чонгук не лучше, а, может, и хуже меня, — ухмыляется. Она хватается за пистолет, сжимает горячую от его рук рукоять, целится в Мин Юнги и убеждает себя, что непременно сможет выстрелить. — Ты ещё и в меня целишься, — хохотом заходится, — Я пришлю за тобой. Утром вылетаем в Шотландию. Бросив к ее ногам бокал, покидает душный кабинет. А из девушки дух выходит с шумным выдохом. Он прав, она труслива. Падает на пол, глазами в глок впившись, роняет крупные слёзы на аккуратно выгравированные буквы M. Y.