Шотландская птица

***

Сигара медленно тлеет. Тонкая дымовая полоска поднимается до потолка, успевая на своём пути сильно поредеть. Из открытых настежь окон доносится морской воздух, разбавленный запахом пороха и гниющей осенней травы. Дикая природа в осенней поре выглядит по-особенному хорошо. Среди этой картины человек смотрится неподходяще. Мужчина в костюме морщится. Этот запах с трупами, что он часто подростком закапывал, ассоциируется. Тогда Мин Юнги, живущий на улицах Тэгу, брался за любую работу. Работа — это деньги. Деньги — это еда. Несмотря на то, что отец был разорившимся главой клана, никто не спешил спасать их из нищеты: старые «друзья» отвернулись, а прошлые заслуги растворились в чужой памяти. Но Юнги поклялся себе, что отца снова поднимет с колен, клан снова сильным сделает. Работая «уборщиком» грязных чужих дел, он заработал на оружие, на новых людей. Отец им восхищался, обожал, но от всего противоестественного не защищал. Ведь в их мире смерть — вода родниковая, которой ты должен питаться, с упоением пить, а иначе захлебнешься. — Посмотри на меня, Йерим, — звучит хрипло и устало. Юнги измотан, но старается этого не показывать. Эта девушка его не раздражает, она вызывает интерес, но сейчас ей бы лучше подчиниться без лишних слов. — Не хочу, — бормочет девушка, вновь взглядом прожигая гладкие носки его туфель. Она каждый шов наизусть выучила. За несколько суток проведённых с ним она, кажется, на пару лет старее стала. Устала. Напугана. Измучена. — Пак, сука, Йерим, смотри на меня, когда я этого требую. — Я сотни раз ещё у тебя спрошу, чего тебе от меня нужно? Зачем я тебе? Почему ты перевёз меня в Эдинбург? Мне хочется домой! — смелость из глаз водой брызгает, а плечи от бессилия подрагивают. — А у тебя дом есть? — он улыбается, носком туфли наступает на чужие пальцы на полу, чувствует, как мелкие кости вмиг ломаются. У него в ушах этот неприятный звук почему-то не мелодией звучит, а уродской песней, — Ты моей тенью станешь. За Чон Чонгуком ходить будешь, посмотрим заодно, ради кого именно он сюда приехал. Поняла? Йерим пополам сгибается, воет волком, такую адскую боль ощущает. Воздух глотками хватает, но он ей отчего-то не помогает. — Он… меня знает, — давит, через раз дыша. Юнги убирает ногу, прекращает пытку. — Да, поэтому у тебя ещё одна мотивация выполнять работу хорошо, ведь он тебя раньше меня убьёт, если заметит. Твои услуги нужны на первое время. Пару раз выполнишь мои требования, а затем с ним я сам разберусь. — Лучше убей меня ты. Здесь и сейчас. Не понимаю, почему ты его преследуешь? — О, нет, дорогая Йерим, я пачкаться пока не хочу, — поправляет ворот белой рубашки, — Мне надоело вещи стирать. А Чон Чонгук мне должен. Крупно должен. Девушка еле заметно хмыкает. Вряд ли этот мужчина одну и ту же одежду дважды надевал, вряд ли он когда-либо испытывал трудности, голоден был, без дома и крова над головой. Йерим же с тех пор, как сбежала из приюта, не позволила себе желудок до конца набить, а в один момент случайно опробовав «белый порошок», поняла вдруг, что еда ей и вовсе не нужна. Эта зависимость ломала ее, причиняла боль и заставляла бояться собственной тени. Когда света не было, появился Чонгук со своей наглухо чёрной тьмой. Но эта тьма не оттолкнула ее. Наоборот, как ни странно, Йерим из своего дна выбралась. И свет нащупала. А когда выбралась, на берегу ее Мин Юнги ожидал с чёрным пистолетом, приставленным к ее виску. Пути назад в болото не было. Теперь лишь с Юнги, лишь с оружием, которое в любой момент выстрелить может. Она громко хмыкает, вновь привлекая к себе его внимание. Юнги садится на корточки перед ней, гладит по волосам и дёснами улыбается. Страшно. Ей эта улыбка всю оставшуюся короткую жизнь сниться будет. — Йерим, ты в моем кулаке. Сожму, и ты на части распадешься. С меня — деньги, с тебя — молчание и верность. — Подавись своими деньгами! — Ну-ну, я ведь знаю, что ты нищая, бездомная девочка. Не отказывайся от последней возможности выжить. Йерим понимает, что в конечном счете все же умрет: либо от голода и бедности; либо от его рук, но с набитыми карманами. Выбор нуждающегося очевиден, и Юнги это изначально знал, ожидая ее на том самом «берегу» с заряженным револьвером у виска.

***

— Чонгук, ты куда-то уезжаешь? Хосок, только вошедший в гостевую, застаёт того с дорожной сумкой на плече. — Мне нужно съездить в соседний город за подмогой. Наша охрана вся в земле лежит. Заодно, может и узнаю, кто на нас напал. Бендитто присмотрит за твоей женой, поэтому тебе советую прогуляться. Ты выглядишь неважно. — Я и чувствую себя хуево. Ким Намджун мне враг теперь. Он претендует на Мию. Как тебе такое? Чонгук замирает, не застегнув молнию сумки до конца. А затем снимает ее с плеча и кладёт на пол. — Ты шутишь? Я надеюсь, ты отказался ввязываться в малейшую проблему с ним. Сейчас не до этого, Сибуи. — Извини, но мне плевать. Я не отдам ее. — Я не говорю отдать ее! — вмиг взрывается Чон, — Я всего лишь запрещаю тебе вести с ними войну. — Тебя я ещё не спрашивал, блять. Хосок хмурится, сжимает руки в кулаки, скалится, словно животное, готовое чужие кровь и плоть опробовать. И сейчас неважно, что перед ним лучший друг, брат стоит. — Я запрещаю, Хосок, вести войну с моими… — С твоими? С кем, Чонгук? Скажи это! Давай же. — С Кимами. Понял? — давится словами младший. — Ты чертов трус! Если Намджун или кто-то другой армии мира соберёт передо мной, мне будет нипочём. Я лично его и его семью вырежу, если с моей жены и волос упадёт. И ты меня тоже не остановишь. Чон Чонгук хмыкает. Подходит вплотную, так что его грудь упирается в Хосокову. — В его семью входит и Айли. Знай, я откажусь даже от тебя ради неё. Брови Сибуи ползут вверх. Изумление сменяется непониманием, шоком и яростью. У него острое желание приложить младшего лицом о соседнюю стену. — Ты что несёшь? — трясёт Гука за плечи, — Ты что, блять, несёшь?! Когда она стала тебе важнее меня? — Она моя Антарктида. Она мне нужна, Хосок. Больше, чем нужен ты. А ты? Ты ведь, наконец, раскрыл глаза, понял, с кем брак заключил. Для этого нужен был Намджун? — Она твоя сестра, сука! Ты охуел? — Сибуи, мне плевать! — Она знает, кто ты? Знает тебя? А братья? Думаешь, они разрешат тебе даже смотреть на неё? Тем более, если они узнают… — Никто, — сверкает Чонгук глазами, — Никто меня не остановит. Они мне не семья, а Айли я завоюю. Клянусь тебе жизнью. Землю грызть буду, солнце потушу, воду на кровь в дожде заменю, но она моя будет. — Ты самоубийца. Что ты творишь, Чонгук? Вас одна мать объединяет… — У меня нет матери, не было никогда. Сибуи первым опускает взгляд, делает шаг назад. Ему не стоило упоминать ее. У Чонгука эта тема, это слово под запретом жесточайшим. Ему это боль большую доставляет. — И ты это знаешь. — Знаю, — еле слышно бормочет Хосок, — Просто не умирай ради неё. Карие глаза взглядом упрекают чёрные напротив. — Надо будет — умру. И в этой жизни, и во всех, что нам будут принадлежать.

***

Тэхен осушает одну бутылку за другой. У него руки трясутся, глаза бегают, а грудь порывами воздух забирает. Кажется, он на 99% из алкоголя состоит. Но от этого мысли ни на секунду не утихают. Намджун подписал бумаги на оружие, а сам он договор о продаже этого самого, где он сидит, клуба передал посреднику. Но если раньше Тэ казалось, что это отличный способ заработать, то сейчас, доставшиеся с такой легкостью подписи, не приносят покоя. Его передергивает от воспоминаний: глаза брата копьями вновь в сознание вонзаются. Ему стыдно. Ему больно. Ему плохо. Мама всегда наказывала слушать Намджуна, потому что, если у Джина иногда порывы инфантильности бывали, средний же всегда рассудителен и холоден в решениях бывал. Тэхен Намджуна боялся, его силы духа и скрытых в его глазах тайн. Младший до сих пор уверен, что все бремя их семьи, подноготной, грязи легло на плечи его брата, однако тот никогда не показывал этого, молча перенося в себе всю боль. В принципе, Тэхен мог с уверенностью сказать, что семья на нем держится, даже учитывая его физическое отсутствие в особняке. Намджун в каждом из братьев частичкой жил, а Айли своим сердцем сделал и в том самом злосчастном доме позволил оставить. Брат зависел от семьи больше всех остальных. — Я снова натыкаюсь на тебя, — доносится чей-то хриплый голос сверху. Тэхен трясёт головой, смахивая кудри, и поднимает глаза. Чон Чонгук, облачённый в чёрный плащ, грубые ботинки и такого же цвета кепку, слегка улыбается, склонившись над стеклянным столиком у ног Кима. — Было бы странно. Это мой клуб, — опрокидывает в себя ещё один стакан и морщится, осознавая, что вторая фраза является уже неактуальной. Чонгук хмыкает и садится в кресло напротив. Несмотря на шум и музыку за стёклами, в комнате тихо. — Знаешь, я поссорился с братом из-за вашей семьи, — сверкает глазами Чон и продолжает, — Как глупо, правда? — Почему же? Ты ведь за Айли по пятам ходишь. Думал, я не замечу? — Значит, ты знаешь? — скрещивает руки на груди, — Ну, плевать. Это ничто не меняет. — Иди к черту. Намджун не отдаст ее тебе. — А ты? — И я не отдам. — Что-то я не вижу уверенности в твоих глазах. — Мама сказала защищать ее несмотря ни на что. Несмотря на чужую… Он запинается, ещё один бокал с виски в себя вливает, капли с губ слизывает. Внутренности жжёт. Рецепторы, кажется, вовсе притупляются. — Чужую что? — корпусом наклоняется, пытаясь каждое слово Тэхена уловить. — Кровь. — О чем ты? Чонгук немедленно встаёт, подходит ближе, за ворот футболки того хватает и трясёт. — Отпусти меня, Чонгук. Блять! — Мне похуй. Отвечай на мой вопрос! Что ты несёшь? — отталкивает пьяное тело, так что Тэхен приземляется спиной на мягкий ковёр на полу. Чон склоняется над ним. Лицо искажено от ярости, глаза из-под головного убора двумя угольками сверкают. Он вновь и вновь повторяет вопрос, а не дождавшись ответа, замахивается, позволяя кулакам по очереди наносить удары. — Сука, скажи мне немедленно! — Отпусти, — Ким задыхается, захлебывается в собственной крови, — Отпусти меня, Чонгук! — Тэхен! Скажи мне, мать твою! Я убью тебя и глазом не моргну. — Она мне неродная! Чонгук так и замирает, сидя на нем, опускает руки, измазанные в чужой крови. — Она… Она дочь моего отца и англичанки-шлюхи, которая случайно забеременела, — откидывает голову, тяжело дыша, — Но мама принесла ее в наш дом и сказала, что отныне она ее дочь и наша сестра. Намджун был первым, кто принял ее, полюбил. — Она знает? — Нет. Мама приказала не говорить, не ранить. Унесла этот секрет с собой в могилу. — Чон Мина, — Гук прикрывает глаза после недолгой паузы, — Где она похоронена? — У церкви Святой Марии под скальным дубом. — Если Айли узнает об этом дне, я тебя лично уничтожу, расчленю и кости твои в порошок сотру. Полы чёрного плаща исчезают за дверью. Наступает тишина, и Тэхен чувствует себя уничтоженным и сломленным.

***

Чонгук закуривает. В метре от него ухоженная могила с мраморной массивной плитой. На уже ровной траве белые альстромерии покоятся. Ветер полы его плаща, ветки дуба в воздух поднимает. Неподалёку слышны звуки волн и звон колоколов в церкви. Эти звуки в ушах гулом стоят. Колени его слабеют отчего-то, и он падает на сырую землю, голову опускает и продолжает в тишине курить. Начинает светать. Выехав глубокой ночью из Эдинбурга, он проигрывал в уме сотни, тысячи слов, которые скажет здесь, в Морее, над могилой этой женщины. Но увидев ее имя и свою фамилию на мраморе, потерял дар речи. Его слова стёрлись, обиды спрятались, демоны головы сложили, и Чонгук остался один на один со своим детским желанием увидеть маму. Трясёт. Душу из стороны в сторону кидает. Вязкая слюна в горле комом застревает. Сигарета меж длинных пальцев, испачканных братской кровью, тлеет. Чон Чонгуку плохо. И он готов это признать. Дневник в кожаном переплете приземляется на колени. «Я сижу у твоей могилы. Я нашёл тебя, Чон Мина. И я не знаю, что тебе сказать. Тебя любили, и ты любила. Я всегда думал, что ты злое, ужасное существо, которое не умеет чувствовать, но твои дети передают совсем другой портрет тебя. Почему из всех ты решила разбить сердце именно мне, Мина? Почему я? Я хотел жизни, как у Джина, Намджуна или Тэхена. Я всего лишь хотел быть нужным тебе, ощущать тебя, знать тебя. Но я не знал, не ощущал и не любил. Как ты могла выбрать меня на страдания? Ведь говорят, что всех детей любят одинаково. Тогда, почему я? Как мне понять тебя? Ты же меня чудовищем сделала. С кого теперь мне спрашивать? Когда рядом с твоим именем выгравируют и мое, тогда мы и увидимся, тогда я и спрошу с тебя, мама». Сигарета догорает, наконец.