Шотландская птица

***

— Чонгук? Чон прячет дневник за пазухой и замирает. Неуверенный голос Айли нарушает его атмосферу одиночества. Он не ожидал увидеть здесь кого-то, тем более ее. — Что ты здесь делаешь? — звучит логичный вопрос. — А ты? — тянет время Чон. Айли садится рядом на траву и откладывает букет цветов в сторону. Похоже, она плохо спала: глаза красные, а чёрные круги выделяются на фоне белоснежной кожи. Чонгук вдруг по-другому начинает смотреть на неё. Она не похожа на братьев, если только чем-то на Намджуна. Она другая, и Гук это чувствует сейчас чётче. Самовнушение ли это? — Здесь похоронена моя мама, — она вдыхает воздух вокруг них, от Чонгука пахнет как обычно, но ещё сигаретами, алкоголем и кровью. Но ее это не отталкивает. Кажется, будто вот он, его истинный, природный запах. От собеседника исходит аура непонимания и безысходности. Но пробиться сквозь чужие мысли и эмоции не выходит. Обычно Ким Айли не составляет труда понять людей, но Чонгука прочитать сложно. Он закрыт. «Моя тоже» хочет он сказать, но молчит. — Я был рядом и случайно набрел на это место, — врет, прячет грязные руки в карманы и глазами сверлит дыры в надгробии. — Такое совпадение. Кроме меня и Намджуна, сюда редко кто приходит. Мама была бы рада познакомиться с тобой. — Почему же? — хрипит от давления в груди. — У неё была особая любовь к сыновьям, особенно к потерянному. Я слышала, что ты был лишён родителей. Думаю, она бы приняла тебя как своего. Сердце Чона пропускает удар, в горле пересыхает. Все его построенные стены к ногам падают, каждое слово на душе отпечатывается. — О чем ты? — Пойдём, я покажу кое-что. Айли улыбается, поднимается с места и тянет его за кожаную куртку к себе. Она подводит его к дубу, глазами ищет что-то, а когда находит, что искала, воодушевленно выдыхает. Ее пальцы мягко очерчивают шероховатую поверхность дерева. — Мама была похоронена здесь неслучайно. Она часто приходила сюда после воскресных служб в церкви, долго сидела у подножья и писала что-то в своих дневниках. Кажется, тогда она и написала здесь инициалы своих детей. Она переводит взгляд вновь на ствол дуба с вырезанными буквами S, N, T, J и A. — Она просила именно об этом месте для своего покоя, наверно, чтобы быть ближе к своим детям. — J? У Чонгука горит внутри все. Чёрные глаза направлены на эти инициалы, он их запоминает, наизусть учит последовательность. — Это имя сына, которого она потеряла, которого у неё жестоким образом отняли. Ее разлучили с ним. Но полного имени мама не упоминала никогда, лишь называла его Джей, мой Джей. Я позже прочитала ее дневники, но и там ничего. Лишь ее личные мысли, ее тоска, боль и печаль. Гук опускает глаза, широкими шагами отходит прочь, забыв про грязь на руках, достаёт сигареты, зажигалку и с жадностью вновь закуривает. Голова болит, так что он запускает пальцы в волосы, оттягивает назад, надеясь, что так боль хоть немного утихнет. Слишком много информации за один день, слишком много открытий, слишком много надежд и разочарований. Они молчат. Айли лишь наблюдает, теперь же явно чувствуя чужую тревогу. Она вдруг задумалась об этом совпадении инициалов Джея и Чонгука, ведь оба имени пишутся с одной и той же буквы. Почему Чон сидел здесь? Почему он так задумчив? Почему нервничает? Почему ему интересна история их семьи? Айли не глупа, но и достаточно тактична, чтобы не задавать вопросов сейчас. Придёт время, и правда всплывет. Она все же кладёт на могилу букет цветов и, склонившись над именем матери, оставляет поцелуй на холодном камне. Чонгук пуст внутри. Лишь глаза бродят по пейзажу. Он вдруг бросает сигарету, как только замечает идущих издалека пару человек в чёрном с масками на лицах, но стремительнее остальных к ним приближаются лишь двое. А когда один из них направляет на них оружие, Чон немедля бежит к Айли. Ее испуганные глаза впиваются в него, прижимающего ее к себе. — Айли, послушай меня, беги в церковь и не выходи, пока я не приду за тобой. Поняла? — Чонгук, но ты… — Мне нужно поговорить кое с кем. Прошу, не спорь. Делай, как я говорю. Она кивает и по его приказу бежит в сторону небольшой церкви у моря, по пути молясь о том, чтобы этот «разговор» не перерос во что-то большее. — Чон Чонгук, мы тебя все-таки нашли, ублюдок, — мужчина поднимает винтовку, направляя ее прямо в его грудь. Чонгук проклинает себя за то, что не взял с собой оружие из машины. — Мы тут видели прелестного ангела рядом с тобой. Я сегодня повеселюсь, — оба взрываются противным смехом. — Вы кто такие, мать вашу? — он зажигает новую сигарету и делает глубокую затяжку, так что дым на секунду скрывает его лицо. — Хозяин сказал не церемониться с тобой, — один кивает другому, и тот немедленно нападает. Начинается драка. Чонгук уворачивается от ударов, наносит их сам. Но вскоре противники устают. У Чона разбита губа, рассечена бровь. Колени подкашиваются, а голова болит пуще прежнего. — Мне надоело смотреть на этот цирк. Стоящий рядом наблюдатель поднимает винтовку и одним движением пускает пулю в Чонгука. — Сука… — шипит, отчаянно хватаясь за рану. Чон падает на траву. От боли в глазах темнеет. Из бедра хлещет кровь. Хочется выть, но он лишь часто дышит, глотает воздух порциями и устремляет чёрные как ночь глаза в голубое рассветное небо. Птицы стаей летят прочь. Гук улыбается кровавой улыбкой. Ему эта картина прямо сейчас невероятно красивой кажется. — Пока ты тут отдыхаешь, мы сходим за твоей подружкой, — хохочет тот что пониже ростом. — Не смей ее трогать, сука. Я тебя убью голыми руками, кожу живьём сниму и заставлю собственное сердце жрать. — Я трахну ее под этим дубом у тебя на глазах. Как тебе такое? Чонгук сжимает челюсть, зубами клацает, словно зверь голодный, но ползёт за ним в сторону моря. Другой мучитель замечает это, но, придавив рану грубым большим ботинком, останавливает его, гадко усмехается. Новая волна боли застилает сознание, и раненый не может сдержаться, воет, что есть силы, жмурится. Палач подзывает остальную группу людей, приказывает не оставлять на жертве ни следа живого. Спустя пару минут Чон уже не чувствует ударов, зато отчётливо слышит женский голос. Он его из тысячи узнает, из миллионов других выделит, как любимую песню на повтор в памяти включать будет. — Антарктида, — хрипит. — Нет, Чонгук, пожалуйста! Хватит! Оставьте его! — умоляет, цепляясь за руку волочащего ее мужчину. — Он умрет здесь! Как собака! Вот что бывает, когда бросаешь вызов сильнейшим! Ты дворняга, Чон Чонгук, так сдохни уже как настоящая псина! — Нет! Пожалуйста! Она вырывается, бежит к лежащему, скорчившемуся на земле телу, закрывает собой, пытается слёзы скрыть и смотрит палачу открыто в глаза. В чужом взгляде сомнение проскальзывает, раздражение и злость плещутся, но не успевает тот пригрозить ей, как раздаётся выстрел и он падает. И так ещё несколько раз. Айли прижимается к еле дышащему Чонгуку, закрывает уши ладонями. Когда все утихает, а запахи пороха и крови практически вызывают тошноту, наступает освобождение. — Айли. Этот голос снова из кошмаров вытаскивает. Намджун опускается на корточки, тянет на себя сестру и крепко обнимает, так что ее маленькое лицо утопает в горле его свитера. — Я здесь, все хорошо, — гладит большими ладонями по спине, убаюкивает голосом, а серыми глазами изучает тело Чона у их ног. — Спаси его, Намджун, спаси. — Спасу. Он обязательно выживет.

***

— Ты не выйдешь из этого гребаного дома! Миа! Рамка с фотографией их псевдосвадьбы летит в ближайшую стену спальни. Миа вздрагивает, но головы не опускает, продолжает взглядом упрекать разбушевавшегося мужа. Миа лишь захотела прогуляться с Амоном, но это вызвало волну агрессии и психоза. — Выйду, cretino! Амону нужны прогулки со мной! Да, что с тобой не так? — Нужно будет, я твоего Амона в Италию отправлю! Но ты из дома не выйдешь, пока мы на территории Намджуна живем. И точка, Чон Миа. — Я не к Намджуну иду, Хосок. И ты не можешь меня ограничивать в чем-то. Это мое личное пространство! Хосок скалится, подходит вплотную, вдыхает ее запах и прикрывает слегка веки. Ему хочется закрыть тему, потому что мысли о Намджуне и Мие как одного целого не просто выводят из себя, они будоражат его животное нутро. Ему хочется в такие моменты крови, но жена этого не понимает и, похоже, вовсе не боится. — Тогда выбирай, блять: либо я, либо чертов Намджун. — Non mi piacciono le tue parole! Миа отворачивается. В уголках зелёных глаз скапливается жидкость. Свобода для неё, как для человека клана Саллини, всегда ценилась превыше всего. Хосок этого не понимает. Но больше чем мужа, она любит как раз-таки эту самую свободу. И никто не в силах у неё этого отнять. Никто. — Я выбираю Ким Намджуна, если это значит выбирать свободу. Вместе с упавшей из рук Сибуи полупустой бутылкой вина, на пол падает и его сердце, также разойдясь на мелкие кусочки. — Ты врешь. Миа! — Столько времени я добивалась твоего внимания и капли любви, так желала быть с тобой, показать тебе же, что Чон Хосока можно и нужно любить, что он полюбит в ответ. Когда мне показалось, что вот-вот мои мечты сбудутся, ты вдруг решил меня лишить моего права по рождению. Ты меня не любишь. А все, что ты сейчас чувствуешь, это всего лишь соперничество. Я уже говорила тебе, что я не вещь. Если уж на то пошло, перед Богом, перед этим браком и перед тобой я чиста, я сделала все, чтобы стать тебе хорошей женой. Ты неблагодарный кретин, Сибуи. А я не готова всю жизнь жить, выпрашивая у тебя крупинки счастья. С этого момента мы друг другу никто. Я подам на развод, тебе всего лишь нужно будет поставить подпись. Я ухожу от тебя, Хосок! На этом все. Хосок сглатывает, сжимает челюсти и рычит. Но переварив ее последние слова, заставляет ватные ноги двигаться, настигает Мию у порога и ловит за запястье. — Послушай меня, жена. Ты моя, и я тебя уже никому и никогда не отдам. Я ревную, потому что считаю тебя своей. Не собственностью, Миа, а своим человеком. А всем своим я не делюсь. Его губы накрывают ее, руки притягивают женское тело к себе. Его язык проходится по мягким, пухлым губам девушки. У неё земля из-под ног, звездочки в глазах и непреодолимое желание не отпускать мужа. Спина упирается в стену, она в воздухе и на руках у Хосока. Тянется к его шее, там где венка пульсирует, слегка кусает, вдыхает его. У Хосока крышу сносит. Он заставляет обвить себя ногами, направляется в спальню и на ходу шепчет пошлости прямо над ухом. У Мии мурашки бегут и волосы дыбом, его не хватает, его мало. Он осторожно кладёт ее на кровать. Их одежда ненужным грузом летит в стороны. Чон замирает, облизывается, рассматривая изгибы тела, полную грудь, мягкий живот, широкие, крепкие бёдра и золотистую сицилийскую кожу. Кончики пальцев чешутся, так что пальцы сами проводят легкие линии. Он видит, как она реагирует, как ее кожа меняется, как дыхание учащается, а ее язык сухие губы облизывает. Ухмыляется. Эта женщина произведение искусства, и он совершит истинный грех, если отпустит ее, если отдаст другому. — Отныне все дни и ночи будут принадлежать нам. Он падает в ее объятия, целует страстно и прижимается бёдрами. Он толкается, и она невольно его имя выдаёт. Снова сносит крышу к чертям. Пальцы Мии царапают вскоре кожу, оставляя неровные красноватые линии на спине с тату. Его запах, его горячее тело, дыхание, голос. Она любит его. Она хочет его. И впервые чувствует взаимность. На минуту он прекращает двигаться в ней, заглядывает прямо в глаза и упрямо замирает. Миа видит на его лице замешательство, обиду и немного печали. Но тела горят, хочется продолжения, хочется эйфории и ощущения облаков под спиной. — Хосок, пожалуйста… — хнычет, льнет к нему, требуя его ласк. — Поклянись, что не уйдёшь, Миа. — Я… Клянусь. Его мягкие волосы проходят сквозь ее пальцы, словно горячий песок. Языки снова сплетаются, а тела друг к другу ближе становятся. Но куда ближе, если они одним целым будут отныне и навсегда?

***

Юнги скучающим взглядом окидывает дом и прилегающую территорию. Немного спускает окно тонированной машины. Заряд. Прицел. Выстрел. Собака скулит.

***

Миа просыпается от звука выстрела. Шарит рукой по остывшей постели, но мужа рядом нет. Паника оседает на сердце. Она одевается, обувается и бежит вниз. Но Хосока нет нигде. В доме тихо, лишь слышно, как охрана за дверью суетится. А затем и тихий скулёж доходит до ушей. У Мии пелена перед глазами. Мужчины расходятся, увидев хозяйку дома. А та еле конечностями перебирает. У неё сердце, кажется, кровь гнать перестало. Трясущимися руками она набирает Хосока, но тот не отвечает. Амон снова скулит, и слёзы девушки градом бегут по лицу. Снова номер, снова гудки. Ровно три. — Миа? — Пожалуйста… Приезжай, тут… Амон… Прошу тебя… Задыхается. — Миа, я скоро. Дай мне минуту. Она кивает, словно собеседник увидит это. Она ему верит почему-то. — Амон, родной, что с тобой? Что происходит?! Я не понимаю… — словно сумасшедшая оглядывается на всех, но охранники лишь виновато отводят взгляды. — Почему он ранен?! Почему он здесь?! Истерика накатывает с новой силой. Ее трясёт, и так до тех пор, пока чужие сильные руки не обвивают ее. Она утыкается ему в плечо, рыдает навзрыд и просит помощи. — Ч-ш-ш-ш, Миа, я рядом, — отворачивает ее от этой ужасной картины. Амон весь в крови и уже не дышит. Питомец, член семьи Мии ушёл. И она не знает, кого винить. У неё будто часть сердца вырвали. — Пойдём отсюда, я заберу тебя, — гладит по спине, берет на руки и угрожающе смотрит на людей Хосока. Те, чувствуя давление главы и количество оружия, направленного на них, расступаются. Когда они оказываются в машине, Намджун слегка отстраняется, но Миа цепляется за его руки. — Не отпускай! Не отпускай меня, Намджун. Я сейчас умру. Пожалуйста, — слёзы вновь скатываются по щекам. — Я найду виновного и накажу его. Обещаю тебе. Тот, кто сделал это, животное. И я поступлю с ним как с настоящим животным. Не отпущу, ты только прикажи, сделаю все, чего твоя душа пожелает. — Забери меня отсюда. Здесь я задыхаюсь, мне плохо. Амон… Забери и его. Намджун кивает, отдаёт распоряжения и приказывает немедленно направиться к его дому. — Я буду рядом, даже если тебе этого не будет нужно, — шепчет плачущей в его объятиях девушке. Болит у неё, значит, болит и у него.