Шотландская птица

***

Чонгук по одному открывает глаза. Каждый сантиметр кожи жжёт, каждая косточка будто поломана, голова кружится, а дыхание все никак в норму не придёт. И Чон не понимает, от переломанных ли это рёбер или от сладкого запаха жасмина совсем рядом. Его нутро горит. Ему хочется сказать, спросить, узнать, но губы все никак не подчиняются. Выдыхает. Краешком губ улыбается, увидев дремлющую рядом девушку. Ах, его Антарктида с ним, и это все, что нужно. Чон поднимает глаза к потолку. Он просит кого-то там сверху, Бога или Чон Мину, благословить их, а иначе Гук и в ад спустится, и покой рая нарушит, если ее у него отнимут. — Чонгук? — ее пальчики нежно и почти невесомо касаются ссадин на щеках. — Айли, — с трудом хрипит, собрав все остатки сил. — Я сейчас позову врача, — с волнением произносит она, но рук от него отрывать не хочет. К нему хочется тянуться, трогать, ощущать, и Айли это чувство не хочет упускать. С ним спокойно, с ним как дома. — Нет, стой, — выдыхает тяжело, — Здесь… Где-то должен быть мой дневник. Айли взглядом обводит комнату, ища важную для Чонгука вещь. После недолгих поисков, дневник оказывается в прикроватной тумбочке. Она с особым трепетом берет его в руки, заметив, как он важен для Гука. Когда-то и мама особо ценила свои рукописи, но ее не стало, а для детей Мины открывать и читать страницы стало испытанием. Никто более этого не желал делать. — Никто не должен прочитать. Храни его у себя. Айли кивает, притягивает вещицу, обитую в кожу, к груди и с волнением наблюдает за Чоном. Врачи, решившие проверить состояние пациента, напоили водой, лекарствами, поставили капельницу и снова покинули палату. Когда Чонгук немного пришёл в себя, последовала его еще одна просьба. — Айли, подай мне телефон. Та подчиняется, набирает продиктованный номер и ждёт просьбы выйти, но Гук молчит, поэтому она продолжает сидеть в кресле у кровати. Придерживая телефон, Айли лишь думает о том, что не может отвести от его лица взгляда: в чёрных глазах демоны плещутся в огне, дна им не видно, а зрачок так слился с цветом, что пугает, что хочется свои собственные голубые спрятать. — Ушик, действуй, как я скажу. Собери группу, используй все мои запасы, силы. Подготовь все и направь их в Корею. Пусть они обоснуются там. Мы не должна вызывать подозрений. У нас есть неделя для этого. Скоро Кан Сону будет плеваться своей кровью, за его головой приду лично я. Положим этому конец. Ушик уточняет ещё пару моментов и задаёт главный вопрос: — Должны ли мы взять Сибуи? — Нет, Хосок в стороне пусть останется. — Чонгук, он не в себе сейчас. Миа у Намджуна и возвращаться к Хосоку не собирается. Айли опускает взгляд. — Что случилось? — Долгая история, и вдобавок Юнги здесь. Будь осторожен. — За мной приехал, — сглатывает, просканировав задумчивое лицо девушки, продолжает твёрдым голосом, — Что ж, да начнётся война. — Возвращайся в строй, потому что я не смогу сдерживать Сибуи долго. — Стоит ли нам использовать его силу? Ушик молчит, а Чонгук понимает, что это верное решение: Хосок выпустит пар, а заодно истребит надоевший клан «Хозяина». — Отрядом будет руководить он. Я выпускаю в мир сильнейшего демона, пусть он напьётся крови вдоволь. А потом мы придумаем что-нибудь. Ушик прощается, и Чонгук устало откидывает голову на подушки. — Зачем ты дал мне все это услышать? — Я доверяю тебе, — признаётся он, — Но меня беспокоит Намджун, который сорвал тормоза моему брату. — Миа ушла от мужа и сейчас находится у нас в особняке. Все сложно. Намджуну больно, его, как он считает, женщине больно и твоему брату тоже. Я сбежала трусливо из эпицентра, — сверкает глазами, — К тебе. — Поцелуй меня, — не приказывает, но умоляет, просит, будто это его лекарство от всех болезней. И она целует, цепляется своими губами за его губы. Между ними разряды сильнейшего электричества, время на стоп и желание в друг друге раствориться. Ноющие раны вдруг не болят, мозг очищается, освобождается, а сердце от тепла разрывается. Кислород на нуле. Именно это и есть для Чона агония. Агония от счастья и любви? Это агония от нехватки этих чувств. Их обоих штормит. Это сумасшествие. Это безумие. Это что-то дикое, необузданное и на уровне инстинктов. Их природа друг для друга создала. — Когда-нибудь я тебя разочарую, увижу в этих глазах боль и нежелание знать меня, — думает про себя Чонгук, — Но это когда-нибудь. А до тех пор мы принадлежим друг другу. Айли тяжело дышит и отрывается от губ Чонгука, когда по комнате разносится раздражающая трель ее телефона. — Ты где, Айли? — Джин звучит строго и явно раздраженно, — Юна ищет тебя, скоро приедет Тэхен с концами, а ты этот дурдом на меня одного оставляешь. — Прости, я скоро буду, — прочищает горло, — А где Джун? — У себя, он сказал, что пару дней не сунется сюда точно. — Как там Миа? — Юна пытается показать ей наш сад, но все тщетно. Гостья Джуна не желает даже из комнаты выходить. — Твоя жена уговорит, кого угодно, поэтому я думаю, что Миа все же увидит наш сад. — Вокруг творится какой-то хаос, а я не могу и кабинет покинуть, потому что это штурвал, который я не вправе оставлять. — Ты прав. Чонгук, шипя и корчась, все же садится в кровати, как только она заканчивает разговор. — Дома все плохо? — Сносно, — пожимает она плечами, откладывает телефон в сторону и сутулится, пытаясь скрыть лицо в волосах. Ей сложно, и Чон это видит. Он притягивает к себе. Укладывает на широкую грудь в больничной пижаме, пропитавшейся запахами лекарств, и гладит с трепетом вдоль позвоночника. — Я все решу. Дай мне только немного времени встать на ноги. — Я верю тебе, Чонгук. Но многое ты решить не в силах. — Я сделаю все, чтобы ты улыбалась, —шёпотом произносит он, а затем чуть громче добавляет, — Обещай не забыть меня, если я ненадолго уеду. — Куда ты? — надломленным голосом быстро задаёт вопрос Айли. — В Италию, а оттуда в Сеул. На мою Антарктиду напали, а я уж слишком ревностно отношусь к своей «территории», — смеётся глухо и прерывисто, — Ты ведь меня подождёшь? — Я поеду с тобой. — О, нет, птичка. Я не допущу этого. Ты останешься здесь. С братьями и семьей. — Но ты теперь тоже моя семья. «И брат, как ты можешь посчитать сама, не узнав вдруг всей правды», — додумывает за неё. Он обещает себе поговорить, как только решит дела с Сону. — Это грязное дело, которое я должен решить подальше от твоих глаз. Я буду всегда на связи. Обещаю. Айли угукает, ерзает слегка в его объятиях и вдыхает такой уже привычный запах оголенной на шее кожи. Он стал таким необоснованно необходимым за этот промежуток времени, что без этого никак. Когда он в своей крови захлёбывался у ее ног, у неё сердце от ужаса прыгало в грудной клетке. От мыслей, что он может умереть, паника охватывала. Стало плохо, ужасно и физически, и морально. Она не помнит, как набрала Намджуна, как умоляла спасти Чонгука, как рвалась сама к нему. Но даже если память исчезнет, а сознание помутнеет, она никогда Чонгука не забудет. В его объятиях мир не страшный, его низкий голос отгоняет тени, аура нечисть пугает, запах трепетом наполняет, а губы эйфорию дарят. Чувство полной безопасности. Чувство безумной страсти. Чувство настигающей истинной любви.

***

Приближающаяся зима напугала осень, так что с утра листья трогает часто иней. Они под ногами не шуршат, мороз их совсем загубил, цвет отняв. Девушка из окна наблюдает за такой явной сменой сезона. Грусть, что теплится на дне зелёных глаз, поедает ее с каждой минутой. Миа пытается собраться с мыслями. Что ей делать? Куда двигаться? В этой тьме она лишь Намджуна видит, его взгляд и его уверенность в том, что все наладится. Но когда наладится, сердце вновь воспарит, вновь сможет любить или окаменеет навек?

***

— Кан Сону-у-у, — тянет хриплый голос, — Куда ты пропал так внезапно? — Я был занят, — неуверенно произносит тот. — Ах, Чонгук доставляет тебе проблемы даже на расстоянии. Что такое? Сжёг твои склады? Или ограбил? — И то, и другое. — Знаешь, для того, чтобы его уничтожить, мне нужно нащупать его слабые места. Что-то мне подсказывает, что ты знаешь больше. — Заключим договор? — Конечно. Ты мне информацию даёшь, я тебе — его голову. Повисает молчание. Сону обдумывает все «за» и «против». Учитывая, как бывший наёмник сейчас себя ведёт (уничтожая его склады исподтишка), ему хочется все выложить Мин Юнги. — Этого мало. — Информация настолько ценна? — Ты даже не представляешь. — Что тебе нужно? — Партнёрство в Китае. — Без проблем. Лучшего партнера, чем я, в Китае ты не найдёшь. — Мне не нравится твоя политика. — У тебя нет выбора, — шипит Юнги, — Либо я, либо никто. Выбирай. — Ты прав. Я вышлю тебе все, что знаю. Даю тебе неделю. — Послушай, старик, сроки здесь устанавливаю я. Пока ты трусливо отсиживаешься в Сеуле, я поджидаю подходящий момент и просто действую, — хмыкает он, — Жду информацию в течение 10 минут. Юнги отключается, кидает с раздражением телефон на тумбу и откидывается на подушки за спиной. Рана пульсирует. А обезболивающее разносится по венам слишком медленно. Его небольшой особняк опустел. Только он и Йерим, трусливо остерегающаяся любой встречи. Но каково же было его удивление, когда он услышал шаги за дверью и тихий, неуверенный стук. — Да? Пак Йерим впервые не прячет глаза, не испытывает животный страх и не прячется в углу. Вот он, Юнги, слабый и беззащитный. Но реакции «бежать» нет. И это сбивает ее с толку. Она мнётся у порога, но все же решается пройти вглубь комнаты. — Пришла посмотреть, как жалко я выгляжу? Он хмыкает, прикрывает глаза и отворачивается к единственному окну. — Здесь, в тумбочке, — бесцветным голом произносит он, — Лежит пистолет. Стреляй и убегай. Тебя никто не будет искать. Ни мои люди, ни я, если выживу. Но знай, это твоя первая и последняя возможность бежать. — Тебе сильно больно? — выдыхает она, заметив, как Юнги поморщился от боли. Плечо перевязано бинтами. Всегда собранный и аккуратный, Мин сейчас выглядит небрежно и слишком по-домашнему. Рыжие волосы взлохмачены, рубашка расстегнута, рукава закатаны, ноги босы, а взгляд хоть и открытый, читаемый, но безумно уставший. Юнги лишь коротко кивает. Они сидят в тишине. И эта тишина заставляет вспоминать все угрозы и действия, которые он применял к Пак Йерим. Ему совестно, что он мог серьезно ее запугивать. Ведь в реальности он бы никогда не убил девушку. Ему это не нравится делать. Иметь дело с мужчинами и женщинами — разное совсем. Покойный отец всегда вспоминал мать Юнги с теплотой и наказывал никогда не причинять вреда остальным. Но сейчас это касалось мести за смерть. У Юнги порой пелена бывала перед глазами от мысли, как Чон Чонгук поступил. Он украл его личность, убивал от его имени, а потом заставил русских к нему заявиться с оружием. Отца убили без вины, и Юнги тогда поклялся испить Чонгуковой крови. А в войне, как говорят, все средства хороши. — Чонгук убил беременную дочь Владимира. Это русская мафия, с которой лучше не связываться. Чон Чонгук, к которому ты испытываешь интерес убил своего ребёнка. И мне было бы все равно, если бы не два решающих факта: он это делал от моего имени, и Владимир уничтожил моего отца из мести, ведь не знал правды. Как я должен был поступить? Я ухватился за тебя, — будто бы оправдывается он, — Как за возможность подобраться к Чону ближе. Но я понимаю, что он у меня как на ладони сейчас, а ты в этом всем лишняя. Но почему-то я не могу тебя отпустить. Юнги переводит дыхание, снова набирает побольше воздуха в легкие и продолжает: — Ты труслива, и меня это отталкивает. Ты слаба, а меня это заставляет идти дальше, чтобы посмотреть, когда ты сломаешься. Ты бедна, и я сейчас не о деньгах. Ты воплощение женщины, которая противна мне была всегда. Ты потеряна. Ты ничтожна. Ты воплощение страха. Пак Йерим не прячет голову от оскорблений, не плачет, не отрицает, лишь внимательно его слушает. У неё сердце дрожит, ведь он произносит то, что в ее голове долгие годы крутилось. Она не достойна лучшей жизни, не сделала ничего хорошего в этом мире и уж точно не смеет посягать на кого-то, потому что является совсем незначительной фигурой. — Ты прав, — шёпотом произносит она. Смотрит в его глаза и видит, как там сотни огней горят, а собственные (она и не догадывается) потухают постепенно. — Мы знакомы не так долго, но ты узнал меня, мое нутро. Я перед тобой открыта и слишком честна. А ты для меня непроходимый темный лес. Я не понимаю тебя, я боюсь тебя и уже зависима от этого страха. Мне пришлось выбрать тебя, а ты и не давал вариантов. Ты отпустишь, и я снова ко дну пойду. Мне не за кого держаться, мне некого любить. Когда это закончится, просто убей меня или прикажи утопить в море, потому что жить в пустоте хуже смерти. Не сделаешь ты, сделаю я. — Не посмеешь. Я дал тебе шанс. Ты отказалась. Отныне и твоя жизнь, и твоя смерть в моих руках. Мне судить тебя. Мне решать каждый твой день, — спокойно произносит он. За окном завывает ветер. Тучи сгущаются, и Йерим наблюдает, как капли бегут по стёклам в деревянных рамах. Она замечает дождь, и не ощущает собственных слез. Отчаяние, безвыходность. Выбор никогда ей не принадлежал. Она подстраивалась под обстоятельства, под окружающую среду, словно хамелеон. Это терзает, мучает и убивает. Она медленно подходит к лежащему на подушках Юнги, наклоняется и впивается отчаянным поцелуем в его губы. Она сотни, тысячи и миллионы раз пожалеет об этом, но сейчас это отпугнёт прячущихся в углах сознания чудовищ, ведь Юнги и есть самое большое чудовище. А Юнги не реагирует, лишь наблюдает за собственными эмоциями, удивляется собственному трепещущему от неожиданности сердцу. Физическая боль отступает на второй план. Его стены рушатся, а обещания самому себе разбиваются и превращаются в руины. — Черт, — рычит он сквозь поцелуй, притягивает девушку ближе к себе, углубляет поцелуй. Миллионы фейерверков взлетают и взрываются под веками. Такого кайфа он не получал ни от одного наркотика. Хочется ещё, больше, глубже. Отрезвляет лишь истошно вопящий телефон. И Юнги приходится оторваться от чужих губ. — Проверь, я все выслал, — звучит недовольный голос на том конце. Мин подтверждает пришедшее на почту письмо и поспешно прощается. Усаживает Йерим рядом и открывает смс. Глаза сужаются, а затем расширяются. Он сглатывает, запускает руку в волосы, перечитывает снова и снова. Теперь «фейерверки» взрываются в голове.

***

Неделя пронеслась для Чонгука слишком быстро. Каждый день начинался с Айли и заканчивался ею. Она кормила его, веселила, поправляла подушки, укутывала теплее в одеяло и даже помогала побриться, ведь за это время щетина изрядно отросла. Истории из детства, шутки и легкие разговоры отвлекали его, заставляли много думать и переосмыслять. Он впервые остановился в жизни и обдумал все на остывшую голову. Его ненависть к матери постепенно растворялась, ведь он узнавал ее, и этот образ из уст Айли не сходился с тем, что он лепил долгие годы. А вот вопросов возникло еще больше. Перед ним появилась цель узнать, что же случилось в далеком прошлом? Айли вселяла в него уверенность, силы, надежду на лучшее будущее. Ее смех порой заполнял все пространство, и он упивался этим, наслаждался и запоминал. Ведь с этой влюбленностью, страхи появились. Он может ее потерять, она может его оставить, а он удержать не сможет. 7 дней изменили в нем что-то, и Чон пока не понимал, что именно. Изменился не только Чонгук. Хосок не появлялся. Ушик лишь пару раз упомянул о нем: Сибуи молчалив, тренируется весь день, набирает людей по указу Чона младшего и готовится к войне, а перед сном сильно напивается, чтобы заставить себя уснуть. У Чонгука за это время план зреет. Он намерен у Пак Чимина просить подкрепления, но поедет на Сицилию без Хосока, иначе беды не миновать. А затем они воссоединятся в Сеуле с сильнейшим оружием и большим количеством бойцов, чтобы стереть Кан Сону с лица земли. Все закончится. Скоро.

***

Длинные пальцы застёгивают верхнюю пуговицу чёрного пиджака. Запонки блестят от тусклого света восковых свечей, которыми обставлена вся комната. Фигура в постели, накрытая одеялом, подрагивает, и Мин будто взглядом успокаивает девушку. За эту неделю многое изменилось и для него, и для Йерим. Физическая близость привязала его к ней, и эта связь его порой пугала. Ему хотелось обнимать ее, целовать, но язык не мог ничего произнести. Юнги не мог обещать ей лучшей жизни, не мог вселить надежду. Они оба лишены этого. И он понял, насколько они похожи. Йерим забывала о пустоте в моменты близости, а когда Юнги уходил, когда это состояние эйфории прекращалось, она вновь ужасалась реальности. Вспыхивала, угасала, и так по несколько раз на дню. И Йерим не слышала слов любви, не имела шанса узнать, что в голове Юнги. Им вдвоем хорошо, им вдвоём неплохо, они греют друг друга в кровати. Это все. Мин закуривает за дверью спальни и тихо покидает пустой дом. Впереди длинная ночь и важный момент, который решит многое.