Шотландская птица

***

Пальцы крепче сжимают уже тёплую рукоять катаны. Кровь вибрирует в висках, а горло саднит от боли несказанных слов. Когда сердце что-то терзает, разум отказывается работать в полную силу. Все делается на автомате. Изо дня в день боль становится топливом для двигателя внутри человека. Когда Хосока вновь покинули, он думал, что справится, но ночами спать не мог из-за больного мозга, подкидывающего галлюцинации. Так он понял, что привязался. Он слышал порой голос девушки, запах чувствовал и прикосновения, но в комнате всегда бывало пусто и прохладно. Он начинал ненавидеть «Хосока», а потом вновь ненавидеть ту женщину. Ругал себя за упущенное время и осуждал ее за «предательство». Почему она оставила его? Для лучшей жизни? Для собственного комфорта? В тот самый момент, когда Сибуи сложил перед ней оружие, свою голову и сердце, она объявила войну. Противный скрипучий звук скользящей по некогда чистому паркету катаны заставляет всех присутствующих съёжиться. Кончик железа замирает, звук прекращается, но тишина начинает пугать больше. Хосок молчит. Молчал, когда отрубал конечности «армии» Кан Сону, молчал, когда вспарывал животы и перерезал головы, молчал, когда в этом кровавом хаосе за спиной появился Чонгук, не менее грязный и измотанный. Тот похлопал его по плечу, таким образом поблагодарив. Излишняя жестокость не поразила его, она восхитила в очередной раз. 7 дней Чонгук наблюдал за этим зверством Сибуи, но принимал и благодарил, ведь тот расчищал им путь к Нему. — Доброй ночи, Сону, — та самая зажигалка блеснула в чужих руках, увитых татуировками, и Кан узнал эту вещь, — Остался и ты один. — Ублюдок, — сплевывает в сторону кровь, направив в Чона презрительный взгляд, — Когда твоя мать тебя рожала, я поклялся убить, но не успел! А потом случилась судьбоносная встреча. Ты был подростком, но был сильным, достаточно, чтобы заставить меня передумать. Раб. Ты мой раб! — Я благодарен тебе за вкус денег. Но ты меня покалечил хуже моей матери, — выдыхает серый дым ему в лицо. Когда Чон направлялся к нему, он был зол, готов разорвать, уничтожить, сердце чужое из груди вырвать, но сейчас спокоен как удав. У Чонгука обида внутри больше не орет, не оглушает она его уши, не туманит разум и не отравляет душу. Он вдруг увидел истинного виновного. Мина не воспитывала его жестоким, убийцей, чудовищем, таким он стал в руках этого человека. Гук был глуп. Да, матери оставляют детей, да, ему было нестерпимо плохо без неё, но он выжил и должен благодарить ее за это. Одиночество его закалило, но теперь он в ужасе от собственных грехов, которые совершил с «закрытыми глазами». — Ты грязный, — дрожит Сону, — Ты предатель. Как и твоя мать. — Ты никто, чтобы так о ней говорить, — спокойно произносит Чон, заняв теперь уже свободное место за рабочим столом, — Ты на пороге смерти, на коленях у моих ног, а все ещё говоришь о Мине. Почему? Кан Сону прячет глаза. Его плечи опускаются, так что на спине вдруг будто горб вырастает. На этом горбу он всю жизнь несёт печаль и обиду, ревность и злость. Они искривили его кости, они согнули его пополам. Всегда являвшийся сильным, оказался слабым и немощным. Сону не раз представлял конец тех, за кем охотился, но свой почему-то предугадать не смог. — Потому что из нас двоих безжалостней оказалась она. Ведь предать мою большую любовь к ней, мог лишь сильный своей жестокостью человек, — хрипло шепчет он. Чонгук моргает, с минуты молчит. Думает, что ему послышалось, показалось, но чужой взгляд, теперь направленный на него без ненависти или жалости, искренний. Такие же (как у него) глаза уверенностью сказанных слов на него давят. Воздух беззвучным рывком вырывается из Чоновых легких. — Я всю жизнь любил ее, ждал и надеялся. Мы росли вместе. Да, моя мать была лишь горничной в доме великого главы клана Чон, но эта чистая дружба между мной и Миной стала любовью. Даже когда она вышла замуж за Кима, я ждал. Когда умер ее отец, ценивший эти фиктивные узы брака, я все равно ждал. У меня появилась надежда, что она вернётся. Даже когда на свет появились Ким Сокджин, Ким Намджун и Ким Тэхен, я продолжал ждать. И дождался. — Замолчи, — одними губами произносит Гук. Стоящий за дверью Хосок, сглатывает, крепче сжав кулаки. Монолог и до его ушей доходит, даже его ранит, но каково же его брату? — Она сбежала от Кима, от того тирана и изменщика, сбежала из его тюрьмы. И это были самые счастливые 2 месяца в моей жизни. А внезапная новость о беременности меня так воодушевила, что я был готов работать ещё больше, ещё усерднее, только бы соответствовать ее пресловутому социальному статусу! Я уже был богат, но все ещё не достоин ее. — Молчи, — повторяет, но «враг» его не слушает. Чонгук не может понять, от чего гул в ушах стоит: от отсутствия еды и недосыпа в течение недели или от абсурдности данной ситуации. — Обещания о лучшей жизни, факт моей сильной любви не остановили ее. Инстинкт матери оказался сильнее. Ради сыновей, она оставила меня, бросив напоследок слова об ошибке, о невозможности нашего существования! — взревел Сону, задрожав всем телом, — Все это время они продолжали жить вместе, выставляя напоказ своё счастье. Я наблюдал и изнывал от печали, от ненависти и одиночества. Знаешь, когда Ким объявил тебя своим, я поклялся, что избавлюсь от сына на глазах твоей матери. Поклялся, что теперь и сам буду считать тебя ошибкой, а свою любовь превращу в наказание для всех героев этой истории. И мне удалось это сделать, не испачкав об вас руки. Мина сдохла, а ты… А ты сам себя в могилу сведешь. Сону улыбается сумасшедшим оскалом, и младший понимает, что впервые видит хоть какой-то намек на улыбку, впервые не ощущает той давящей власти, которым Кан обладает. Этот жалкий человек теперь из себя ничто не представляет. — Мы так похожи, сын. Тишина. Время, что несётся за секундной стрелкой настенных часов, чуть замедляет ход. За окном не завывает больше ветер, а первый снег легкими пушинками оседает на земле. Там, во дворе особняка, снег испаряется в воздухе или тонет во все ещё тёплой крови тех, кого Чонгук сам убил, прикрывая спину прорвавшегося внутрь Хосока. Когда они бок о бок сражались ради своего будущего, и подумать не могли, что будущее там и останется на улице, ведь здесь, внутри, лишь прошлое, жестокое и шокирующее. — Я устал, — выкуривает последнюю табачную сигарету Чонгук, в глаза будто песка насыпали, а в горле пересохло от нехватки жидкости, — Я устал копаться в вашем дерьме. Ты все это время знал, кто я, чего хочу и кого ищу, и молчал! Ты, сука, хуже Люцифера, предавшего Отца, ведь даже сатана своих «детей» любит, даже он своих дьяволят оберегает. А ты? Что ты такое, Кан Сону? Его голос не звучит разбито, надломленно или с претензией. Холодное спокойствие, и только мизерная жалость к чужой персоне и к потерянному своему времени. Они чужие, всегда были, несмотря на годы рядом, чужими и расстанутся. — Лучше бы я безродным уличным попрошайкой был, которого бьют и пинают от скуки, чем отродьем такого, как ты. Чонгук хмыкает, опускается на корточки перед пленником и заглядывает тому в лицо. Не прерывая этой невидимой связи, он достаёт из-за пазухи пистолет, подаренный ему в юности «Хозяином», и бесшумно кладёт у ног. — Я думал, что стану сегодня твоим концом. Вот и смерть явилась к тебе, но оказалось, что ты уже мёртв. Я похож на тебя? — прыскает в кулак от смеха, а потом вовсе не сдерживается, откровенно смеясь над ситуацией, — Я хуже тебя. И не потому, что убить могу изощреннее, не потому, что в отличие от тебя смог собственное дитя погубить, нет. Я хуже тебя, потому что сильнее, а иначе мы бы не поменялись ролями никогда. — Брат, мне нужны бумаги, — чуть громче продолжает Чон, — Пора присвоить себе отцовские богатства, верно? Рядом с оружием приземляются бумаги и перьевая ручка. — Подписывай эти чертовы бумаги, и я дам тебе выбор. — Выбор? — оживился мужчина, — Ты не убьешь меня? — Я? — удивился притворно Гук, — Конечно же, нет. Я не отцеубийца. Сону слегка улыбается и наспех подписывает все бумаги, молясь и благодаря собственного сына. Тот немедля забирает их. Кан ждёт, когда Хосок его отпустит и развяжет, но оба парня стоят неподвижно. — Это был твой подарок на начало моей блестящей «карьеры», — кивает на чёрную сталь младший, — А сегодня это и мой подарок тоже. Для тебя. Три минуты, чтобы избавить моих людей от надобности пачкаться об твою грязную, никчемную кровь. Избавь меня от лишней болтовни. — Что? Нет, прошу! Ты ведь этого не сделаешь? Нет… — взволнованно лепечет мужчина, цепляясь холодными переломанными пальцами за грубые, перепачканные в пыли и засохшей крови ботинки Чонгука. Горький на вкус страх перекрыл ему кислород. Мужчина задыхается от сжавшихся в судорогах легких. Желание жить острым ножом проходится по сердцу, в голове красным мигает и по венам адреналином разносится. Только и шепчет «пожалуйста» осипшим голосом, почти плачет и просит прощения. — Я и хуже тебя, и грязнее, и безроднее, но точно благороднее. Так ведь это называется? Даю тебе возможность сдохнуть как «герою». А мог бы умереть как пёс в грязной канаве, — голос его сына холоден, равнодушен, ровен, — Прощай. Увидимся в аду. Кан Сону понимает, что потерял последнюю нить между ним и Миной. Его сын, за которым он всегда наблюдал исподтишка, который восхищал, а порой пугал его своим упорством и упрямством, доказал, насколько жизнь может быть циклична и странна. Кто проклял их всех? Кто подменил в них души на камень? Кто был первым «Иродом» в их роду? Кто станет последним? Сону поднимает пистолет.

***

Чонгук покидает душный кабинет. И сразу же мокрым от холодного пота лбом прислоняется к стене. Его трясёт как неопытного моряка в первый шторм. Ему тошно от той самой истории, до которой он так отчаянно докапывался. В этой тьме, что другие называют жизнью, «ослепший» Чонгук замечает лишь голубые глаза и ощущает лишь запах жасмина. Там, где живут его пороки, его страхи, грехи и многое другое, что может ужасать и ранить, обитает и его надежда. Она воплощение человека, она та, которую хочется защищать даже от самого себя. А вдруг он испачкает ее чистую кожу? А вдруг заставит глаза почернеть от боли? Этого мерзкого чувства к себе не отмыть ни проточной водой, ни святой. Айли его не примет, если узнает. А скрывать долго он и не будет. Любовь — это не только желание стать лучше, но и отсутствие страха показать себя настоящим. А Чон устал носить маски, примерять чужие жизни, имена и фамилии, устал копаться, искать, выяснять. Хватит. Выстрел раздаётся ровно через три минуты. Чон прикрывает глаза, разочарованно выдыхая. Кто бы мог подумать, что все это время его поиски были практически напрасны, а часть пазла была всегда под рукой. — Он мёртв, — сообщает Сибуи, вышедший следом из кабинета, — Ты как? — Я в порядке, — врет, — Пора начать чистку. Люди Пак Чимина прибудут этой ночью. Для начала это подкрепление нам поможет в защите территорий. Наймём новых людей. Теперь это мой клан, мои земли и товар, и об этом должны узнать абсолютно все. — С кого начнём? — уточняет появившийся в коридоре Ушик. Вид его в отличие от них двоих не отталкивает, не вызывает желание избавиться от всего содержимого в желудке, словно тот не людей убивать приехал, а пообедать в кафе. — Пожалуй, с сеульских партнеров. Пока что спрячь весь товар, мой старый домик отлично подойдёт для этого. Пусть все склады пустуют, а новые поставки прибывают по частям и обходными путями. На нас могут начать нападать из-за смены власти. Никто из партнеров или клиентов не должен сбежать или подумать, что я чем-то хуже Кан Сону. Либо мы внушим им страх и уважение, либо останемся ни с чем. Я рассчитываю на вас. Вы не только моя семья, друзья и помощь, вы мои партнеры. — Я понял, Чонгук. Ушик кивает и покидает этаж, продолжив расчистку дома от «мусора» вместе с остальными. Хосок же не спешит оставлять младшего одного. — Ты должен закончить это. Поговори с Кимами и с Айли. Они должны знать о тебе. — Хосок, я не могу сейчас здраво мыслить. — Однако план действий ты составил прекрасный. — Я обдумывал это слишком долго. — Как и все это дерьмо, которое тебя годами на дно тащит! Ты только об этом и думаешь. Избавься уже от призраков прошлого и пойми, что для твоего существования не нужны были никогда ни Чон Мина, ни Кан Сону. — Но Айли нужна. Без неё уже не могу. Уже скучаю. Уже готов наплевать на все, лишь бы вернуться в Морей. Я рядом с ней себя чувствую другим, мои легкие начинают работать иначе, мои сердце, голова. Все меняется. А сейчас я должен и эту хрупкую связь между нами разрушить. У меня даже не было времени объясниться ей, рассказать о том, что ощущаю. — Ты боишься, — удивленно произносит Хосок, — Увидеть разочарование. Но ты его в любом случае увидишь, этого не избежать. Но она не ребёнок, она тоже выросла среди оружия и войн. Если после она выберет тебя, настоящего Чонгука, я готов признать существование любви. Но от ее чувств не сбежать. Ты раб времени. Чем позже она узнает, тем дольше тебе придётся ждать благосклонности. — Она росла в этом, но наблюдала издалека, а мы с этим оружием спали в обнимку и в войнах участвовали. Мы из разных миров. Да, мой долг — рассказать, — он опускает взгляд вниз, задерживаясь на кулоне птички на своей шее, и дышать становится труднее. — А потом? — А потом, — Чонгук разворачивается к Хосоку спиной, расправляет плечи и медленным шагом уходит вглубь темного коридора, — А потом позволим жизни нами распоряжаться, впервые отдавшись судьбе безоговорочно.

***

Пальцы сами находят номер Пак Чимина, но мужчина не спешит нажимать на кнопку вызова. Сомнение в нем копошится словно мелкий грызун, прокусывая, расширяя эту дыру. У Намджуна годами груз на плечах лежал, ко дну тянул, и тот свыкся, прикипел к нему. Время, когда он от груза избавится, оттягивает, словно собственную жизнь свободной и не представляет. Ответственность, обязанности, правила, модель поведения, характер, сложившийся поневоле — все это никогда не позволяло ему дышать в полную силу, никогда не давало возможности следовать сердцу. Ким вздрагивает. Пак Чимин звонит ему сам. — Намджун, я сделал, как ты и просил, — начал тот без приветствия, — Отряд прибудет в Сеул этой ночью. — Я благодарен тебе… — Пока моя сестра под твоей защитой и покровительством, я в долгу у тебя. Я не имею права вмешиваться, но хочу знать, что все хорошо. Не вставай и ты на их пути, они разберутся сами. — Миа сделала выбор. — Не верю ей. И тебе не верю. Моя сестра преданный, верный человек. Она бы не разлюбила его так просто. — Хватит, — звучит угрожающий рык, но голос вновь успокаивается: теперь Намджун меняет тему, — Об этом разговоре не должен знать никто. В особенности Чонгук. — Se lo dici tu. Взгляд Намджуна цепляется за пожелтевшие рукописи в старом дневнике, задерживаясь на красиво выведенном имени, позволяя мыслям поглотить его целиком.

***

7 дней назад

Рев мотора оповещает о новом госте. Охрана, расставленная по всей небольшой территории мгновенно напрягается, сообщая что-то друг другу по рации. И как только мужчина захлопывает двери авто, до хозяина дома доходит имя. Входная дверь отворяется, не успевают костяшки длинных пальцев опуститься на дерево, и гость улыбается принимающему так, словно пришёл к давнему другу. Однако тот не разделяет его чувств, но все же кивает, пропуская внутрь. Гость окидывает скучающим взглядом гостиную и без излишних «церемоний» с особой аристократичной осанкой опускается в кресло. — Доброго вечера, Намджун. — Будет ли он добрым, Мин? — Это не зависит от меня, друг мой. — О чем речь? — темная бровь ползет вверх, а в серых глазах вдруг исчезает усталость. — Когда я впервые увидел тебя, я подумал, что ты очень сильно отличаешься от своих братьев. И я не о внешности. А потом я познакомился с еще одним персонажем. И тут мне пришлось задуматься, что внешностью тоже. Занятно, что Тэхен похож на Сокджина, — Юнги закуривает, — А на тебя чем-то похож еще один отпрыск. Что странно, он не Ким. Намджун незаметно сглатывает слюну, но взгляда не сводит, следя за каждым движением: поворот головы, блеск зелёных глаз, лисья ухмылка, рыжие волосы, покачивающиеся в такт; сокращающаяся в размерах сигарета с запахом терпкого горького шоколада, осанка, начищенные до блеска туфли, вышитые на лацканах золотыми нитями инициалы. Намджун будто впервые увидел Мин Юнги и впервые восхитился истинным его происхождением. Впервые он почувствовал себя рядом с ним неотесанным великаном, дикарем, что вырос среди морей и гор, среди штормов и сильных ветров. Юнги штиль. И Ким понял, к чему стремился всю жизнь, к какой модели характера приближал себя трудными, но эффективными путями. Речь не об осанке, не о деньгах, не о статусах. Намджун океан суждений, забот, обязанностей. Юнги штиль. Всегда и везде, не привязанный ни к кому и ни к чему. Юнги свободный. — Я хотел феерично сообщить вам об этом. Возможно, даже собрать вас всех, братьев, вместе. Но мне стало жаль, — тушит сигарету, — Не их, тебя. Хитрость в двух изумрудах сменяется серьезностью, но их обладатель не чувствует надобности молчать. — Чон Чонгук твой младший брат. Ты знал об этом? Намджун опускает глаза. В висках пульсирует кровь, а губы заметно дрожат. Не от волнения. — Ты знал, что он приехал требовать мнимой справедливости? Требовать каких-то прав? Он знал все. Чонгуку было плевать изначально. Он знал вас, когда выкупил у Тэхена заведение в столице; знал, когда обманом заполучил огромную поставку твоего оружия; знал, когда тайком бегал к твоей сестре. Это твоя власть? Где ты был, господин Ким, когда такое творилось? — Это не твоё дело, Юнги, — бесцветным голосом выдыхает мужчина. — Семейное? Услышь! — повышает тон Юнги, всем корпусом наклонившись вперед, — Меня. Чон Чонгук тебя обманул и использовал! Да, что тебя, этот ублюдок всю твою семью… — Я сказал, не твое дело! — тяжелый кулак опускается на стеклянный журнальный столик между ними. Фамильный перстень вмиг покрывает стекло трещинами, — Ты думаешь, я настолько глуп? Юнги пугается человека перед собой. Впервые он не знает, как справиться с кем-то, потому что у Намджуна в холодных серых сущий ад полыхает огнем. В его глазах больше нет боли, в них нет сомнений, в них осознанность. — Думаешь, я подпишу бумаги о продаже оружия для анонимного покупателя просто так? Да, кто бы меня ни просил, я на своих принципах лишь смог выжить и твердо придерживаюсь их, что бы ни было. Да, я продал Чон Чонгуку оружие, снизив цену минимально, — холод в голосе пробирает, и заставляет собеседника чуть отклониться, — Ты думаешь, я не знаю, кто, когда, что, для чего и кому продает что-то, тем более, когда дело касается моей семьи? Да, Чон Чонгук выкупил у Тэхена клуб, и я позволил этому случиться. Да, черт возьми, он к Айли уходил, и это я тоже позволял, зная, что она в безопасности. Зная, что он жизнь свою отдаст, но моя сестра жить будет. — Что ты имеешь ввиду? — выдавливает из себя Юнги. — Послушай меня внимательно, Мин Юнги, — Намджун поднимается с места и выглядит еще более огромным и устрашающим, — Я позволяю тебе дышать на моей земле, потому что так решаю каждый день. Я не хочу снова легенд о Морее, земле, из которой выход лишь в гробу с закрытой крышкой. Заряженный пистолет опускается на стол. Юнги заметно напрягается. — Чон Чонгук не ублюдок, он мой брат, моя семья, моя кровь и моя плоть. Нужно будет, и я снова позволю легендам ожить. — Ты знал… — в неверии шепчет Мин. — Знал, — облегченно так же отвечает Ким. Теперь свободен и он.

***

Имя «Чонгук», что Мина тысячи и сотни раз выводила на бумаге, Намджун не в силах позабыть. Ведь вместе с чернилами бумагу всегда пачкали и материнские слёзы тоже.