Шотландская птица

***

— Чон… Чон Чон-Гук! Что означает твое имя? — прядь черных волос снова и снова натягивается на палец, ресницы заметно дрожат, словно чужой низкий голос в ответ из динамика телефона звучит прямо за спиной. — Центр. — Ты центр этой истории? — улыбается в пустоту. — Разве? Айли прикрывает глаза. Так легче чувствовать людей. И представлять Чона тоже. Она почти видит, как он потирает пальцами глаза, как морщится, откидывает голову на спинку кресла, как разминает шею и убирает челку со лба; видит и сверкающие по-особенному глаза, и полуулыбку, и немного потрескавшиеся в холоде губы. Она его кожей чувствует, за километры, за сотни миль знает, как тот выглядит. Его оказалось легко изучить, потому что Чонгук всегда разрешал это сам. Но среди внешних факторов, что кажутся такими очевидными, таится что-то, что сбивает Айли с мыслей. Это будто грозовая туча, набирающая обороты, готовая вот-вот разразиться ливнем; и это будет не теплый летний дождь, а ледяная стена из воды. Она придавит, заставит задыхаться, корчиться от боли, а в конце концов собьет с ног. Так сейчас она себя чувствует с ним. Что их ждет? Справятся ли они с этим? — Ты в порядке? — Наверное, — следует небыстрый ответ, — А ты? — Наверно, и я. — Не хочешь рассказывать мне чего-то? — вкрадчиво спрашивает мужчина. — Как и ты. Я же знаю, что что-то случилось. Все вокруг шепчутся за моей спиной, и я все чаще слышу твое имя. — Непривычно? — Страшно. Я не хочу узнать о чем-то ужасном не от тебя. Чонгук молчит. Вертит в руке пулю, что по его приказу вытащили из головы мертвого Кан Сону, вспоминает и молчит. Он похоронил его в лесу вчера. В яме, которую вырыл сам. И пока закапывал, ни разу не помянул добрым словом, потому что таких вообще вспоминать не стоит. Пулю Чонгук решил сохранить в качестве трофея: им был убит не его отец, был лишь сражен его враг. Когда кто-то вдруг решит его осудить за деяния, Чон эту же пулю как знак своей победы над демоном покажет и расскажет, что пустил в него ее не сам. Поверят или нет, но остерегаться точно станут. Оба варианта будут всем казаться невозможными. — Джин говорит, что я придумываю, но тогда почему Тэхен мне так явно врет? Чонгук рассеянно моргает. — А что говорит Намджун? — ухмыляется он. — Молчит. — Айли, ты любишь птиц? — О чем ты, Чонгук? Причем здесь птицы? — Я вот очень люблю. Люблю наблюдать, когда они улетают на юг. Для лучшей жизни. И я всегда грустил, с самого детства, что больше эту стайку не увижу. Но если это их дом, они ведь вернутся обратно? — Чонгук… — Айли, — почти мурлычет Чон, — Птичка моя, вернись ко мне в любом случае, хорошо? — Но я не… — Я оставил тебе дневник. Но он не единственный. Отправляйся к дому Хосока и попроси Бендитто отдать тебе остальные. Обещаю, что к моменту, когда ты прочтешь последнюю страницу, я вновь окажусь совсем рядом. И тогда решать тебе.

***

Как только его нога ступила на землю Морея, землю накрыл мрак. У Чонгука в глазах потемнело, сердце затрепетало, воздух приобрел горький вкус, а вокруг все об опасности кричать начало. За его спиной пусто: нет Хосока, готового вынуть оружие в любой момент; а впереди ждёт что-то размытое и слишком незнакомое. Даже природа затихла: нет шума моря, завывающего ветра; даже человеческая сущность будто исчезла. Кимов особняк, окруженный лесом и водой, не вызывает прошлого тошнотворного ощущения, а мысли о том, что здесь жила его мать, росла Айли пугают своим же спокойствием. И Чон ловит себя на этом, ругает за то, что в голове его «я бы тоже хотел» проскочило. Его встречает Бендитто, что сильно удивляет. — Мальчик мой, — старик притягивает к себе юношу и хлопает по спине, — Ты приехал вовремя. Твоя семья нуждается в тебе. — Семья? — звучит в ответ его голос, но слишком тихо и хрипло. Глаза отрываются от улыбающегося лица старика и цепляются за появившуюся из тени мощную фигуру. Намджун пристально смотрит в ответ, но молчит, как обычно. Гук, кажется, успел свыкнуться с этой его чертой. В серых глазах нет злости, нет раздражения, нет ненависти, нет боли, лишь тоска и сожаление. Только Чон не знает, что это не жалость, а Намджуновое ощущение собственной вины. Сложно разграничивать чужие эмоции, когда вы друг другу чужаки. Но глаза эти опускаются, а фигура отходит в сторону, пропуская внутрь. В их доме пахнет свежими цветами, пахнет прохладными ветрами, что с вершин доносят запахи луговых трав; еще пахнет соленой водой, восковыми свечами и старой бумагой, кажется, с бесконечных полок с книгами вдоль коридора. Шаги Чона затихают у лестницы, на вершине которой нельзя не заметить семейный портрет на холсте. От этой картины во рту пересыхает: он узнал Намджуна, узнал и Сокджина, и Тэхена, но малыша на коленях первого — нет. Заставляет себя сделать первый шаг, второй, а вскоре оказывается лицом к лицу с этими детскими лицами. Он слышит тихий разговор за дверью по правую сторону коридора, и, отвлекшись от разглядывания, легко находит нужную комнату. Внутри мир весь Чонгуков переворачивается от голоса девушки: — Тэтэ, кажется, что я ощущаю его. Это иллюзия? Не хочу так… — тихие всхлипы. — Айли, тебе нужно переодеться, пожалуйста, — низким голосом просит Тэхен. Раздаются шум, неразборчивые шорохи и шуршание, но Чонгук не стучится, не входит, не умоляет. Стыдно видеть ее слезы, нестерпимо ощущать эту боль, но разве он не готовил себя к этому? Разве не внушал, что так все оно и будет? И, находясь в Корее, был уверен, что привык к этому, но здесь и сейчас ощущает слабость, беспомощность. У Чонгука мир на части распадается, а он лишь наблюдает за этим и не находит в себе сил что-то исправить, что-то предпринять. И ведь он сказал Хосоку, что все хорошо, что отдаст свою жизнь в руки судьбе, но так бессовестно соврал, почти поверив в свои же слова. Тяжелые шаги раздаются совсем рядом. Чон отлипает от двери. — Давай поговорим обо всем, — Намджун становится напротив, заглядывая в самую глубь черноты глаз младшего, — Давай уже покончим с этим. Никто из нас этого не заслуживает. Намджун направляется к лестнице первым, Гук нехотя следует за ним. — Мама нарисовала это. Здесь ее семья, так она сама говорила, — улыбается уголками губ, — Только Айли не хватает. — Это ты на моих руках, — спешит спустя пару секунд ответить на немой вопрос, а затем снимает холст с гвоздя и разворачивает обратной стороной. Младший внимательно читает: «Мои слезы никогда не высохнут». — Она любила тебя всем сердцем, никогда тебя не стыдилась и искала. Всегда искала и ждала, Чонгук. Мы все были ее детьми, но умоляла о прощении она лишь тебя. — Поэтому отказалась? Из-за нее моя жизнь сейчас катится в ад. Там, — указывает он на коридор, — Мое разбитое сердце изнывает. — Айли тебя простит. — А я Чон Мину? Я ее прощу когда-нибудь? — Уже простил, — вешает спокойно картину на свое место, — Иначе бы и порога этого дома не переступил. Ты часть этой семьи. Вот он я, твой старший брат, и я принимаю тебя любым, Чонгук. Ты мне важен. Принимать это или нет, решать тебе, но ты не сотрешь в нашей крови эти узы. — Этот ребенок, — Чонгук указательным пальцем тыкает в лицо младенца, прищуривается, а голос пугающе низким и холодным делает, — Может, и являлся твоим братом, но сдох. Там, на помойке с переломанными и синими от холода пальцами, там его труп. А я, воспитанный улицами, Чонгук, все еще жив. Мои разум и тело находятся здесь ради одного человека. — Мы семья… — К черту! — взрывается Чон, сжимает в кулаках тонкий свитер старшего, — Это вы сделали из меня демона. А где ты был все эти годы? Почему мы не встретились на середине пути, м? Почему я пришел к тебе? Почему не ты? — Я не мог разрушить все так просто. На мне ответственность. Сказав тебе о братьях, а им рассказав о тебе, мне бы пришлось раскрыть и правду об Айли. — То есть сейчас ты предлагаешь скрыть? — Ты знаешь, — опускает глаза, — Да, я прошу тебя об этом. Ради нее. — Намджун, ты предлагаешь мне стать ее братом? Но Джун молчит, а Чонгук лишь хмыкает. — Засунь эти узы братства поглубже. Но я же свою любовь не предам. Ты сам виноват в этом дерьме, — младший ступает к выходу. У Чона в ушах тихий топот гулом встаёт, чужое рваное дыхание тормоза спускает в голове, но ноги продолжают нести его прочь. — Чонгук! У Айли дома точно иллюзии гуляют, а ведь братья ей не верят. Вот он, вот его удаляющаяся спина, вот опущенная голова с копной черных волос. У нее из глаз слезы счастья бегут, потому что скучала, потому что нужен был как никогда, потому что несправедливость судьбы сейчас не имеет значения. — Чон! — вновь зовет трясущимся голосом. Там внутри, у этого Чона, ухает. Кажется, сердце со стуком падает на этот мрамор. Кто готовил для них такой сценарий? Кем был этот чертов автор, печатающий болезненные строки? И знал ли этот кто-то, что готовит конец самого Чона, потому что как жить без надежды с глазами холодной Антарктиды? Он ускоряет шаг, потому что если оглянется, пошлет весь мир к черту, потому что сотрет и Намджуна, и мораль сего мира в порошок, притянет к себе Айли, перепишет любой порядок, ведь не впервой чернилами по бумаге водить. Но что тогда он даст взамен? Как заменит братьев, семью, дом? Один против большого количества аргументов. Чонгуку терять нечего, Айли же потеряет многое. — Пожалуйста, остановись, — она пытается из душащих объятий брата вырваться, — Чон, прошу! Ты нужен мне. Чонгук трясущимися пальцами кладет запечатанный конверт на низкий столик у входной двери, рядом с ключами от дома Айли. Он знает, кому они принадлежат, ведь когда-то уже рассматривал на брелке эту мини-фотографию. — Прошу… Он не обнимет ее сейчас, но лишь для того, чтобы обнять потом и на всю жизнь. Сейчас не время. Чонгук через плечо взгляд поднимает, желая немного позволить себе роскоши, но какая-то пелена, жидкость в глазах мешают разглядеть два силуэта. Жаль. Он улыбается, одними губами «я скучал» произносит и с тяжелым сердцем закрывает за спиной такую же тяжелую дверь.

***

«Моя Айли, моя птичка, моя Антарктида. Я пишу тебе из будущего прошлого; оттуда, где я все ещё умею любить и уступать. Я искал источник своего рождения, я искал своё начало, а мои ноги, шагающие по чужой крови, привели к тебе. Это самое благословенное, что я мог сам для себя сделать. Ты была моей плотью и кровью: если умирала ты, умирал и я; если дышала ты полной грудью, дышал и я. Даже когда сам об этом не догадывался. Это безумие, Айли. Я Чон Чонгук, и я знаю вкус этого чувства. Ты меня забрала себе, ты меня перекроила, мне приходится заново узнавать себя. Заставила меня увидеть себя истинного со стороны, заставила впервые по-настоящему разглядеть свой взгляд в зеркале, а на руках заметить проклятую пролитую зря кровь. У нас есть будущее. Я не раз видел его во снах. Но в том будущем, или другом мире, я бывал не чудовищем, а ты не бывала во мне разочарованной. Там ты была счастлива. Был счастлив и я. Больше, чем любовь, не бывает — так я думал. И как же ошибался. Больше, чем любовь — уважение, не пошлая страсть, семейность, бытовые радости и много всего того, что я дать не в силах. Я виноват. Виноват, что позволил этим ногам привести сюда, рукам — трогать тебя, глазам — выводить образ в каждом отклике моего существа. Чонгук писал имя Айли на бумаге сотни, тысячи раз. И каждый раз я писал его и на сердце тоже. А теперь я обязан сказать тебе забыть? Сожги меня? Испепели мой образ? Разочаруйся в конец? Убей Чонгука в себе, выведи из вен и сотри из памяти? Так я должен просить? Подчинишься? Выбирай. Сделай все, чтобы я чувствовал себя ещё более ничтожным, ведь так я буду знать, что отдаю дань уважения нашей любви. А если ты не сделаешь этого, я отказываюсь признавать поражение, я отказываюсь поднимать белый флаг. Потому что мне плевать на всех, кроме тебя. Ты скажешь убить, и я убью, ты скажешь умереть, и я умру. Я найду тебя, Айли. В нашем будущем. Ты вспомнишь, что Чон Чонгук принадлежит своей шотландской птичке. А в этом настоящем, я объявляю всему миру войну. Стань моим щитом, либо мечом. Я приму от тебя все». Бумага пахнет Чонгуком, его теплой кожей, и Айли губами прижимается, пытаясь собрать себя по кусочкам, пытаясь заставить себя сделать выбор.

***

Хосоковы глаза печально глядят на блеск уже начищенного холодного оружия. Его разрушающие мысли живут не только в голове, они плавают в груди, меж ребер застревают, мешая дышать. Его глубокое чувство одиночества (или задетого эго?) не дает отпустить, забыть. Пальцы набирают четное количество цифр, и из динамиков телефона раздаются долгие гудки, а затем голос оператора, оповещающий о «нежелании абонента разговаривать». Но разве упрямое сердце сдается? Пальцы тоже нет. Пропали все слова, и гордыня отступила, как только последний гудок прервался голосом жены. Хосок замер, даже сглотнул. — Что тебе нужно? — Ты, — ругает себя за опрометчивость, ведь собирался вести разговор в другом русле, — Ты ведь тоже скучаешь. Или Намджун так хорош, что заменяет тебе меня? — Хватит нести чушь, — удивление и обида сквозят в женском голосе, — Он хороший друг. Не более. — Тогда какого хрена ты ушла к нему? — взрывается в миг Хосок. Вскакивает на ноги и босиком обходит всю комнату, пытаясь взять над собой верх. — Я ушла не к нему, а от тебя. — Одно и то же! — рычит, голая спина заметно напрягается, а вены на руках становятся отчетливей. — Оставь меня в покое. Я в курсе твоих проделок на Сицилии. Если Чимин молчит, это не значит, что он не злится. Он живет отдельно, но тот дом является и его собственностью тоже. Хватит устраивать нападения на мой личный особняк. Это слишком, Хосок, — выдыхает она устало. Миа правда устала. Сложно бороться за то, что от тебя убегало, а когда нужная поддержка вовсе исчезла, она почувствовала себя очередной женщиной на одну ночь для Сибуи. — Значит, ты меня защищаешь перед братом? Я получил ответ на свой вопрос, — он доволен, более чем, — Ты меня любишь. Все еще. — Ложь. — Чон Миа, — голос становится ниже, — Ты часть Сибуи, ты часть Хосока. Ты сама это знаешь. — А что насчет тебя? — слеза капает на колено, — Почему мы говорим лишь о моих чувствах? — Я не… — Ты не любишь! В этом проблема, porca miseria! — Миа, — плечи опускаются, — Ты плачешь из-за меня. — Плачу. Ты делаешь мне больно! Кто ты такой, что достоин моих слез?! Я должна вернуться? — она хмыкает с досадой, — С чего бы? — Ты мне важна. Ты мне нужна. — Как «кто»? Для чего? Для твоего удобства. А я не диван, не тапочки, не пойло, чтобы приносить тебе удобство и кайф. — Я ревную, Миа. Ты с ним все это время? Что мне думать?! — Ах, ты еще и думаешь, что мы переспали? Хорошо. Почему бы твоим ложным мыслям не сбыться и не стать правдой? Миа отключилась. У Сибуи глаза почернели, желваки вздулись, кровь в голову ударила, в груди неприятное жжение в пожар переросло. Гаджет рассыпался на части от удара о ближнюю стену. А вскоре катаны снова зазвенели от ударов о тренировочный деревянный брусок. Хосок умрет, но не допустит ее слов.

***

*45 часов спустя*

У Чонгука внутри демоны в ряды выстраиваются. Там армия целая, готовая сражаться за Айли, ибо даже они приняли ее, признав хозяйкой. Чон приземляется на сырую землю. Дожди в Шотландии пробирают до костей, так они холодны. Но Гука греет земля под кожей. Там его мама лежит, к которой он приполз совета просить, потому что от живых толку нет, а мертвые и осудить не могут. Да, и ответить тоже. — Пусть небо упадет, пусть земля разверзнется, пусть моя плоть горит заживо, но я клянусь, что переступлю и через себя, и через твоих сыновей ради будущего. Вдали молния рассекает небосвод. У сына Мины ухмылка замирает, но внутри все не так спокойно. — Ты меня так ругаешь, мама? — прислоняется лбом к могильной плите, — Пожалуйста, позволь нам быть вместе. Я ведь все равно не послушаюсь, умру без нее. Ее оберегать нужно, а у меня душа на куски рвется, потому что я, кажется, миссию, с которой родился, не исполняю. Дождь становится непроглядной стеной, и Чонгуку приходится прищуриваться, чтобы увидеть хоть что-то. Там, чуть поодаль, темный силуэт прячется, наблюдает со стороны. И Чонгук узнает Хосока по повадкам. Похоже, ему потребовалось чуть меньше двух суток, чтобы приехать. Чонгук кивком его подзывает. — Мне нужен план, — твердо сообщает младший, — Я забираю Айли. — В доме Айли есть кое-что мое тоже. Вернее, кое-кто. — Давай вернем то, что нам принадлежит по существу. — С чего начнем? — Я слышал от Бендитто когда-то интересную фразу: «Разрушение башни начинается с ее собственных камней». Пусть от Тэхена не останется ничего. Пусть вся столица услышит мой крик отчаянья. — Что с остальными? — Ты приедешь за Мией, и заберешь ее. Мне плевать, как! Можешь хоть усыпить ее. Вымани Намджуна. А Джина мы отправим подальше на поиски жены. Пусть это все происходит одновременно. Слаженно и четко. — Ты предлагаешь мне использовать мою жену? — сводит брови на переносице. — Я говорю тебе о том самом подходящем моменте. Либо сейчас, либо никогда. Мы оба останемся при своем. Сибуи молчит, обдумывая предложение брата, но кивает и делает три шага назад. — Я убью его, если потребуется. Чонгук делает поклон матери, шепчет разбитое «прости» и встает на ноги. — Мне плевать, — врет.