В конце тоннеля

Линдси удалось выспаться за оставшиеся после питья чая и последующего любования ситечком четыре часа, и днём она активно работала. Хотя большую часть времени ей пришлось провести с Полин, вчерашние депрессивные мысли не донимали, вытесненные решительным рабочим порывом. Но к вечеру пришлось признать, что ее энтузиазм ничуть не компенсировал полное отсутствие информации. Единственный реальный прогресс заключался в том, что Линдси научилась без содрогания смотреть на изувеченное личико Полин Альмер. Было заметно, что девочка уже привязалась к ней куда больше, чем к кому-либо из врачей или сиделок, и это могло бы быть очень полезным, если бы Полин просто замкнулась в себе на фоне пережитого, или потеряла речь, или ещё что-то в этом роде, к чему Линдси теоретически была готова. Другими словами, это могло бы быть очень полезным, если бы Паук не сожрал ее память. То была первая мысль о Пауке за день, настигшая Линдси, когда она складывала в папку результаты тестов. Тим, с которым они собирались вместе поужинать, уже стоял рядом с ней. Мысль хлестнула по мозгу, как случайно согнутая впереди идущим ветка, и сразу же возвратила ко всем вчерашним размышлениям. «Ну хорошо! — с вызовом сказала себе Линдси, — Если уж меня так беспокоит этот сон с Пауком, я попробую к нему вернуться». Получасом позже, упихивая в рот пасту с овощным соусом, Линдси пролистывала какие-то околонаучные статьи о программировании сновидений. В принципе, смотрелось все достаточно просто, при условии, что вообще работало: прервать сон в фазе быстрого сна, вспомнить или перечитать заранее записанную мысль и как можно скорее уснуть снова. О том, что описанный «ритуал» мог в очередной раз спровоцировать бессонницу, Линдси постаралась не думать, как и о том, что рано или поздно Тиму надоест ждать, пока напарница оторвётся от телефона. — Что ты там ищешь? — ожидаемо спросил Тим, уже покончивший со своей порцией. Линдси аккуратно промокнула губы салфеткой и ответила: — Читаю про амнезию. Только секундой позже до нее дошло, что она сейчас совершенно спокойно, уверенно и довольно обдуманно солгала. Возможно, впервые в жизни: нет, разумеется, она частенько могла преподать факты в нужном свете, умолчать или уйти от ответа, но лгать напрямую, глядя собеседнику в лицо, ей не приходилось. Щеки ее покраснели, но, даже если Тим и заметил, истолковал ее смущение иначе. В принципе, заниматься своими делами, игнорируя напарника, было тоже не в традициях Линдси. Она отложила мобильный, не забыв закрыть браузер, и ещё минут двадцать что-то обсуждала с Тимом, прокручивая в голове план действий. По пути домой Линдси слушала музыку и смотрела на закатное жёлтое небо. «Всё, чего я хочу — это избавиться от навязчивой мысли» — повторила она самой себе, заводя будильник на половину второго — по примерным подсчётам, как раз в это время фаза быстрого сна должна быть в самом разгаре. Она отлепила один из пустых стикеров с холодильника, написала на нём в две строки: «Паук в туннеле» и «Полин Альмер», подумав, зачеркнула частыми штрихами нижнюю строку, наклонила стикер на стакан ледяной воды, поставила его на тумбочку и легла в кровать. Ей показалось, что она едва успела закрыть глаза, как зазвонил будильник. В комнате было сине от лунного света с улицы и жарко, мелодия с сильно завышенными верхними нотами сверлила виски. Линдси подавила почти наугад все кнопки, пока телефон не замолчал, схватила стакан, сделала большой глоток — вода была уже далеко не ледяной, но ещё и не тошнотворно-теплой, как она ожидала — дважды перечитала записку и рухнула на подушку. От выпитой воды по телу поползли мурашки, начинающиеся от солнечного сплетения, но до кончиков пальцев доползти не успели. Ей приснился Тим, сидящий за столиком напротив и беззвучно широко открывающий рот. Рядом с ним стояла испачканная тарелка с тонкими куриными костями, хотя обычно он не ел мясо при Линдси, и шевелящиеся губы были покрыты жиром. Он говорил и жестикулировал, иногда явно повышая голос, но Линдси ничего не могла услышать. Словно кто-то выключил динамики или просто до нуля сбавил громкость. Она подумала, что Тим скоро умрет, и может быть, именно об этом пытается ей сказать, но тут будильник во второй раз вонзил ей в голову свои тонкие колючие лапы. Линдси выключила его трясущимися руками и натянула одеяло на голову, ещё на пару минут погрузившись в черный тяжёлый сон. В реальности она проспала почти на час и вскочила с больной головой и бешено ухающим сердцем. На ходу развела шипучий аспирин, сделала глоток и набрала Тима. — Опаздываю! — бросила она, едва гудки сменились в трубке каким-то хрустом. — Я, кажется, заболела. — Слушай, Лин, может, тебе выходной взять? — предложил напарник. — Я меньше чем через час приеду, — как-то панически возразила Линдси. — Ага, — хмыкнул Тим, — А дальше что? Попрешься в палату к девочек со своим «кажется заболела»? А если у тебя грипп? Представь, как опасно сейчас ее заразить… — Да-а, — только и смогла ответить Линдси. — Останься дома и вызови врача, — посоветовал напарник, — заодно статьи свои дочитаешь. Линдси села на подвернувшийся стул, допила аспирин и обхватила колени руками. Посидела так немного, пока головная боль не утихла, потом стащила через голову застегнутую рубашку, накинула халат и поплелась обратно в постель, морщась от накатившего раздражения. Если бы не болезнь — или просто хандра — Линдси могла бы по крайней мере поговорить с маленькой Полин, отвлечь ее, раз уж ни на что больше она, дипломированная специалистка, оказалась не годной. А сейчас и Полин осталась наедине с приглушенной лекарствами болью в одиночной палате… Ее бесила предусмотрительность Тима, из-за которой пришлось остаться дома, собственное самочувствие, но больше всего — неудачный эксперимент со сновидениями. В принципе, если допустить, что Линдси в тот раз оказалась в туннеле потому, что ее позвала находящаяся на грани жизни и смерти Полин (которая, кстати, про туннель ничего не помнит — Линдси, к стыду своему, спрашивала), то нечего было и ждать, что вернуться туда удастся просто во сне. Пожалуй, на этом стоило и закрыть тему, и Линдси, безусловно, закрыла бы, мысли она хоть чуточку трезвее. Но опасные потомки этих размышлений спрятались в тени головной боли и разбитости, и Линдси не успела заметить их раньше, чем поняла, как именно можно вернуться в туннель. Наверняка подошли бы некоторые наркотики, но Линдси, во-первых, не была уверена, какие именно, а во-вторых, попросту не имела представления, где их взять. Поэтому она остановилась на асфиксии. Вернее, остановился какой-то кусочек ее мозга, в котором идея допросить Паука застряла намертво, а остальная часть Линдси в ужасе соображала, как бы избавиться от пришедшего «озарения». Об асфиксии она знала не многим больше, чем о наркотиках, но это, безусловно, был самый простой и относительно безвредный способ приблизиться к предсмертному состоянию. Некоторые люди делают это, потому что получают удовольствие — факт для Линдси труднообъяснимый: удушающие захваты с курсов рукопашного боя она помнит, и понравиться они могли бы разве что конечному мазохисту. Впрочем, в ее ситуации такого рода сомнения роли не играли, а вот факт, что некоторые из этих людей в конечном счёте заходят слишком далеко и умирают уже не наполовину, а полностью, стоило бы принять во внимание. Линдси сделала простенькую петлю из пояска от халата — ткань мягкая, такая не травмирует гортань, даже резко затянувшись — для пробы набросила на шею и поняла, что не сможет затянуть ее руками. На ум пришло перебросить удавку через козырек кровати, но кровать у Линдси была неподходящей конфигурации; стул не подходил из-за неустойчивости. Затем ей вспомнилась деревянная перекладина в большом отделении шкафа, где хранилась верхняя одежда. Вариант показался подходящим. Линдси открыла шкаф — пахнуло апельсиновой отдушкой, лаком и старым деревом — сдвинула вешалки с одеждой в сторону, подергала перекладину — та держалась крепко. Краем глаза увидела свое отражение в зеркальной дверце — бледная, с серыми мешками под глазами и растрепанными волосами. С розовой петлей из флиса на шее. Кажется, именно в платяном шкафу нашли труп какого-то известного актера. Он тоже душил себя. И он тоже не собирался себя убивать. Линдси на секунду стало очень страшно, но не при мысли о смерти, а оттого, что подумают ее родители, если найдут дочь мертвой в шкафу. Свою дочь, для которой мама ещё до рождения включала классическую музыку, которую возила на соревнования по верховой езде среди младших школьников, для которой оплачивала лучших репетиторов и престижный вуз по психологии тогда, до полицейской академии. Она сняла поясок с шеи и забросила его вглубь шкафа. Громко захлопнула дверь. Отошла, села на полу, опираясь на постель спиной. Взяла мобильник, уверенная, что сейчас вызовет врача, но вместо этого набрала сообщение Тиму. «Пожалуйста, заедь вечером». Разумеется, если что-то пойдет не так, до вечера она уже умрёт. Но, по крайней мере, ее труп не пролежит здесь пару недель, да и Тим позаботится о том, чтоб подробности ее смерти остались известны только специалистам. Линдси застегнула халат на все пуговицы, собрала волосы в хвост и залезла в шкаф. Придуманная схема выглядела простой и логичной: если перекинуть свободный конец пояска через перекладину, во-первых, можно натянуть его достаточно сильно, а во-вторых, когда она потеряет сознание, то разожмет руки и поетля соскользнет с перекладины под весом ее тела. Сняв на всякий случай всю висевшую в шкафу одежду и убедившись, что больше зацепиться не за что («Прям как в нашем расследовании» — мрачно сиронизировал мозг), Линдси начала приводить план в исполнение. Горло не сразу, но ощутимо сжало, ткань, вопреки ожиданиям, сильно врезалась в кожу. Хотелось резко вдохнуть и сильно закашляться, но в голове ничуть не мутнело, только апельсиново-лаковый запах шкафа застрял в лёгких и сделался совершенно невыносимым. Казалось, лёгкие, как две ошпаренных кипятком улитки, наполнились слизью, пенящийся от пузырьков углекислого газа, и, даже если бы она попыталась вдохнуть, воздуха некуда было идти. «Да что за черт? — подумала Линдси, изо всех сил натягивая выскальзывающую из рук удавку, — У меня что, даже здесь ничего не получится?» Резь в диафрагме заставила ее сделать рефлекторный вдох, но вместо воздуха Линдси вдохнула саму себя. Как обрывок пакета в вентиляционную трубу, ее всосало в собственный передавленную гортань, куда-то в трахеи, в бронхи, в осклизлый трепещущий коридор хрящевых колец. В туннель! Увязая по колено, Линдси, перепуганная и ликующая, бросилась бежать вглубь туннеля. «У меня очень мало времени, — думала она, петляя по закоулкам, — по крайней мере, я надеюсь, что у меня мало времени…». Она бежала уже не по собственной плоти, а по тому же странному камню, скрадывающему звук ее шагов, и где-то вблизи маячил свет, рассеченные тонкими линиями паутины на ромбы. Линдси замедлила шаг, и даже не потому, что боялась влепиться с разбегу в паутину и застрять там, как огромная несуразная муха (хотя и такая мысль тоже пронеслась в ее голове) — ей нужно было хоть немного времени, чтоб подготовиться ко встрече с Пауком. Паук смотрел на неё. Глаза у него были матовые, серые, подвижные. В глазах не было ни зрачка, ни радужки, но было любопытство. Даже, пожалуй, вопрос. Но когда Паук заговорил, он не спрашивал. — Ты не первая из живых, кто побывал здесь, — сказал Паук. Свет мерцал позади него, и порой казалось, будто его спина объята пламенем. — И она — не первая. И ты даже не первая, кто вернулся сюда по собственной воле. — Я хотела бы взять у тебя показания, — ответила Линдси. Она стояла, вытянув руки по швам и выпрямив спину, так, по крайней мере, ей казалось. — Как у свидетеля. — Я знал, что чем-то ты меня точно удивишь, — ответил Паук. — Но разве я был чему-то свидетелем? — Полин. Девочка, следом за которой я пришла. Ты ведь забрал ее память? — Страдание. Страх. И память о них. — Она нужна нам. Нам нужно поймать преступника, и только эта девочка могла рассказать нам о нем. — Я не могу вернуть… Линдси, испуганная самой идеей, перебила Паука. — Не нужно ничего возвращать Полин. Ни в коем случае. Для нее лучше обо всем забыть. — Тогда чего ты хотела? — Расскажи мне. Или покажи. Опиши его. То, что поможет его найти. Паук скрестил на груди первую пару лап; остальные крепко держались за паутину. — Как я уже сказал — я не могу вернуть. Ни в каком виде. Я забрал ее память не по доброте душевной — это моя пища, и, как всякая пища, она переваривается и усваивается. Ты ведь при всем желании не возвратишь в прежнем виде бутерброд, который успела разжевать и проглотить? Линдси вздохнула. — Я понимаю. Но я могу рассказать, как выглядел бутерброд. Могу нарисовать. Ты ведь можешь сделать то же самое? Описать хоть что-то, что запомнил сам? — Я уже давно не запоминаю, — ответил Паук. — Я ем не глядя, и мог бы описать вкус, но тебе это не поможет. — То есть ты ничем не хочешь помочь? — спросила Линдси разочарованно. Сейчас Паук смотрел на неё с некоторым сожалением. — Я ничем не могу помочь, — он одновременно подтвердил и возразил. — И, если ты пришла не затем, чтобы узнать, что там дальше, за моей спиной, я советую тебе возвращаться. Кусая губы в безрезультатной попытке придумать последний вопрос, который хоть что-то бы прояснил, Линдси развернулась, поскользнулась на каменном полу и глухо рухнула мимо пола, глубоко вниз. Оглушенная падением, она свернулась калачиком и почувствовала, как лопатки упираются в деревянную стенку, а лёгкие с хрипом втягивают пахнущий апельсином и лаком воздух.