В конце тоннеля

Отодвинув упирающуюся в бок табуретку, Линдси немного полежала, рассматривая потолок, пока не убедилась, что воспринимает окружающую реальность вполне адекватно, после чего попила воды и собралась в магазин. На часы она не посмотрела — это было неактуально ввиду соседства с круглосуточным универсамом, зато посмотрела в зеркало на предмет наличия признаков наркотического опьянения. Ничего подозрительного, разве что зрачки чуть расширены. Небо было черным с рыжеватым отливом над центром города, как глубокой ночью, но на востоке наметилась рассветная полоса. На входе в пустой магазин устало слонялся охранник; Линдси улыбнулась ему. Выбрала упаковку какао быстрого приготовления, по пути к кассам прихватила зефир и пачку печенья — сладкого она сама не любила и не держала дома, а вдруг понадобится чём-то угостить Полин, если она откажется пить какао просто так. Дома Линдси отметила нужную дозу, растерев таблетку в порошок и разделив ее кончиком ножа, и нужную дозу сразу же высыпала в чашку, чтобы ничего не смешивать на глазах у Полин. Белый порошок был почти неразличим на белом фарфоре. Пару часов она провела, повторяя пройденные разделы в интерактивном учебнике и попивая ромашковый чай. Когда время суток из крайне невежливого для звонков превратилось в относительно приемлемое, она набрала Тима. — Лин? Все в порядке?! — хрипло и встревожено откликнулся он после десятка гудков, и Линдси поняла, что все же поторопилась. — Тим, все хорошо. Прости, если разбудила. — Ничего, я встал уже. Так что ты хотела? — У меня есть мысль покатать Полин по городу. Если она узнает какие-то места, мы хотя бы сузим круг поисков. — Знаешь, идея хорошая, — ответил напарник. — Позвони Доусону, только не сейчас, конечно… А лучше заедем к нему вдвоем после обеда, и, если он даст добро… — То мы ещё неделю будем ждать ордер, — перебила Линдси. — Сам понимаешь, юридически следственный эксперимент с участием несовершеннолетней потерпевшей за полчаса не оформить. — А ты куда-то торопишься? — мрачно поинтересовался Тим. — А мы не торопимся, не? — саркастически уточнила Линдси. — Будем тянуть до следующей жертвы? Тим негромко выругался, прикрыв трубку ладонью. — Ну конечно, пусть лучше нас отстранят от дела, — вздохнул он. Линдси поняла, что победила. — Все нормально. На прогулку со мной ее отпустят. Ну, восемьдесят процентов вероятности, что отпустят. И мы просто покатаемся кругами по городу. Тим молчал. — Так ты с нами? — легко, будто на прогулку приглашая, спросила Линдси. — Если я очень нужен… — неохотно согласился напарник. Линдси предвидела эту реакцию — не захотел оставлять ответственность только на ней. — Да нет, думаю, необходимости весь день кататься, — сказала она. — Но в госпитале до выезда сможешь встретить? — Для убедительности? — догадался Тим, и Линдси подтверждающе угукнула. Того, что Тим все же решит присоединиться, она не опасалась — в конце концов, она могла действительно поездить по городу, а затем подвезти его до дому. Но вышло гораздо проще. Тим торжественно сопроводил Полин до машины Линдси, и сам выехал следом, но вскоре свернул. Как Линдси и подозревала, напарнику было тягостно находиться рядом с искалеченным ребенком. Она медленно вела автомобиль по городу, глядя на Полин через зеркальце. Девочка, одетая не по погоде тепло, сидела, прижавшись лицом к запотевшему стеклу, осматривала улицы своим единственным глазом. — Узнаешь что-нибудь? — негромко спросила Линдси. С каждым кварталом ее уверенность таяла, как кусочек льда в стакане теплого чая, и сейчас ей хотелось, чтобы девочка в самом деле нашла какую-то зацепку, тем самым избавив ее от необходимости… Полин покачала головой. — Я устала смотреть, — сказала она. — Тут слишком светло, и все как будто расплывается. — Тогда давай поступим так, — борясь с тошнотой, бодро предложила Линдси. — Сейчас мы заедем ко мне домой, немножко передохнем и согреемся, а потом продолжим. Ты как, согласна? Полин покивала. «Я все делаю правильно, — сказала себе Линдси, — Я ведь помню, что я все делаю правильно». Но что, по-существу, она помнила: шизофренический бред, вызванные наркотиком галлюцинации?.. Линдси припарковалась, помогла Полин выйти из машины и за руку довела до лифта. — Мы едем к тебе домой? — переспросила Полин, когда створки дверей задвигались. Линдси поняла, что девочка обеспокоена, даже напугана — видимо, ей передалось эмоциональное напряжение Линдси. Это было нехорошо. — Да, ко мне в гости. Надеюсь, тебе здесь больше понравится, чем в больнице, — она улыбнулась, усилием воли отталкивая мысли о том, что человек, похитивший Полин из торгового центра, тоже сначала как-то заманил ее в свою машину, тоже что-то говорил, усыплял бдительность… «Я не сделаю ничего плохого!» — повторила Линдси про себя, запирая за Полин входную дверь. — Мой руки, ванная там, — указала она кивком и поставила чайник. Полин быстро вернулась; было видно, как ей неуютно. Линдси взяла нужную кружку, поставила на стол, насыпала порошка какао с сахаром, плеснула немного молока сверху — побоялась заливать препарат крутым кипятком. Подвинула девочке зефир и печенье. — Спасибо, — сказала Полин, наблюдавшая за ее действиями внимательно и серьезно. Линдси кивнула и налила себе чаю, глотнула и обожглась. Полин осторожно отхлебнула какао. Проглотила. И, под пристальным взглядом Линдси, отодвинула кружку. — В чем дело? Добавить сахара? Молока? — Извините, — медленно сказала Полин, пряча ладони в рукава свитера, который был ей великоват. — Я, кажется, не хочу пить. Линдси чертыхнулась про себя. — На улице холодно, я не хочу, чтобы ты простудилась. — Я уже согрелась, здесь тепло. «Она боится! — подумала Линдси с отчаянием, — Я ее напугала. Что теперь делать?» Ответа не было: плана Б она не придумывала, и лучшим вариантом, наверное, было бы отступить, вылить злополучный какао и отвезти девочку обратно в госпиталь. Но Линдси уже не могла остановиться и потому продолжила двигаться по единственному и неверному пути. — Сейчас время обеда, твой доктор не обрадуется, если узнает, что ты за весь день ничего не съела и не выпила. Полин посмотрела на нее исподлобья, щека под здоровым глазом у нее блестела от размазанных слез. «Когда она успела заплакать?» — подумала Линдси раздосадованно. — Мне разрешали не есть, когда я не хочу, — ответила Полин с неожиданной решительностью. — Отвезите меня обратно. На Линдси внезапно нахлынула злость: она-то пыталась защитить и Полин, и других, она готова была взять на себя всю тяжесть и всю ответственность, а сейчас именно ее эта девочка как будто считала злейшим врагом. — Никуда ты не пойдешь, пока не выпьешь чертов какао! — рявкнула она прежде, чем осознала, что совсем потеряла контроль. Полин вдруг оттолкнулась руками от столешницы, опрокинула стул и, прихрамывая, бросилась прочь. Линдси попыталась опередить ее у входной двери — больше всего она боялась, что девочка выбежит из квартиры — но Полин, вопреки логике, побежала в спальню и с треском захлопнула дверь. Слышно было, как она двигает стул, чтобы подпереть с той стороны. — Полин! — позвала Линдси, когда звук затих. Ответом было молчание; Линдси слышала, как дышит девочка по ту сторону. — Полин, открой дверь. Я отвезу тебя в больницу. — Не открою! — выкрикнула Полин со слезами в голосе. — Тогда просто отойди от неё, — с мрачной решимостью приказала Линдси, догадавшись, что изображать благие намерения бесполезно и поздно, — Потому что я сейчас ее выбью. Не хочу, чтоб ты при этом пострадала. Полин сильнее навалилась спиной на дверь. Линдси начала давить в ответ, постепенно сдвигая и девочку, и скребущий по полу ножками стул — даже не пришлось ничего ломать. Когда Полин поняла, что ее попытки удержать дверь напрасны, она отскочила и, проковыляв через комнату, схватилась обеими руками за подоконник как раз в тот момент, когда Линдси стояла на пороге. Линдси догнала ее одним прыжком и схватила за плечи, боясь, что охваченный паникой ребенок выпрыгнет из окна. Полин с визгом развернулась и, неожиданно и больно ударив по лицу, бешено затрепыхалась, норовя выскользнуть из свитера, в который вцепилась Линдси. Та успела перехватить ее за голую руку, покрытую выцветшими желтыми гематомами. — Успокойся! — прикрикнула Линдси, но девочка продолжала биться в истерике и голосить. Соседи вполне могли услышать шум, и Линдси очень боялась этого. — Замолчи! Полин, да заткнись же! Она толкнула девочку вглубь комнаты, на постель — чтобы та не ударилась об пол. Полин укусила ее за пальцы. Подушка подвернулась под руки сама собой, и Линдси накрыла ей лицо девочки, надавила. Только когда Полин замолкла, Линдси поняла, что делает; но, дрожа от ужаса и ненависти к себе, продолжала душить девочку, пока та не перестала сопротивляться. Отбросила мокрую подушку на пол, трясущимися пальцами проверила пульс на обмякшей шее. Выдохнула в сложенные лодочкой ладони, как делала всегда, когда пыталась быстро успокоиться. Прошла на кухню, залпом выпила остывший какао. Прядь растрепанных волос, успевшая попасть в кружку и намокнуть, теперь раздражающе прилипала к шее. Линдси вернулась к Полин, ещё раз проверила пульс и укутала девочку в одеяло, затем забралась в шкаф и почти привычным движением затянула петлю. Тоннель был особенно темным и длинным, с высокими, теряющимися в сумраке потолками — Линдси догадалась, что видит его глазами Полин, и это обнадежило ее. Поворот за поворотом она шла, слыша лишь стук собственного сердца и эхо этого стука, пока не увидела Полин. Девочка стояла, опустив голову, и Линдси медленно, почти крадучись, подошла, боясь, что та бросится бежать. Но Полин не двигалась, пока Линдси не взяла ее за руку — маленькие безвольные и холодные пальцы, похожие на щупальца мертвого осьминога — и не повела за собой. Свет она вначале не видела, но ощущала правильное направление. Полин медленно переставляла ноги, а тень ее становилась все более различимой на черном полу. Чья-то душа светлячком поравнялись с ними, озарив лицо Полин на мгновение, и обогнала, проскользнула между нитями паутины. Паук ждал; он, висящий под сводом тоннеля, протянул лапы навстречу Линдси. «Может быть, ты просто хотел, чтобы я привела сбежавшую от тебя жертву, — снова подумала Линдси. — Если так, ты, безусловно, победил». Она разжала пальцы, и девочка сразу же остановилась, пустым взором глядя сквозь паутину. В широком, мертвом зрачке плясали всполохи. Линдси, повернувшись спиной к Пауку, присела между Полин и сиянием Источника — от этого на лицо ребенка упала тень, скрывая черты, и только глаз блестел, как черный гладкий камешек на линии прибоя, уже не отраженным блеском, а внутренним. Линдси видела, как ее собственная тень сделалась гуще и больше, слившись с тенью Паука, когда он опустил свой подбородок на ее голову. Линдси представился пепел и пыль, пачкающие волосы. Она положила руки на плечи Полин. С болезненной жалостью ощутила под пальцами тонкие угловатые косточки, словно держала раненую птицу. — Прости меня, Полин, — подумала Линдси и поцеловала девочку в холодный лоб прежде, чем коснулась губами открытого глаза. Она ощутила влажность и соль слёз, вновь напомнившие ей окатанный морем камешек; Паук закрыл ее собственные глаза ладонями, сцепив пальцы, и вместе со зрением пропала иллюзия Ка, повторяющей физические оболочки, а камень отворился родником. То уже не была горькая и теплая морская вода; она была обжигающе холодной и мутной, закручивающейся в воронки от глубинного течения. Линдси сделала первый глоток, будто умирала от жажды, и холод стиснул ей скулы, а в нёбо иглами впились тонкие и колючие ледяные крошки. Лёд резал в кровь, и в этой горячей среде не таял, а прорастал, подобно семенам — прорастал чужими воспоминаниями, от которых хотелось скрыться прежде, чем осознаешь. Линдси попыталась отшатнуться, но тяжесть головы Паука, покоящейся на ее собственной, не позволила; и воспоминания Полин рванулись, раскрываясь и раня. Линдси видела себя саму, с искаженным лицом, яростно кричащую, Линдси бежала от самой себя, как от зверя — бежала от жуткой, озлобленной, огромной и сильной себя, корчась от простреливающей тело боли, и не могла сбежать. Линдси-Полин визжала и задыхалась в лапах Линдси-чудовища, и здесь и сейчас Линдси плакала, а ее слезы впитывались во многовековую пыль на пальцах Паука. «Держись, — повторяла она себе самой, глотая чужие страдания, — Держись, ты должна увидеть ответы, иначе все было зря». Кружевом алой листвы, застилающей рассудок распускалась память, отнятая у Полин. Больничная палата, боль, то и дело выглядывающая из-за белой занавеси анальгетиков, и страх смерти — такой же неотступный, перед лицом которого Линдси-Полин чувствует себя одинокой, даже когда вокруг копошатся тревожные, подавленные взрослые. «Дальше!» — отчаяние Линдси превращается в жадность, и она продолжает засевать жуткое поле, распаханное в своем рассудке. Воспоминания Полин прерывисты, раскромсаны на куски — жалкие объедки со стола Паука, которыми давится Линдси. Воспоминания — в основном боль, от которой хочется забиться в угол, в какую-то незаметную щель, как забиваются перед смертью животные; боль без конца, без смысла, без источника. «Источник» — думает Линдси. Источник. Раны, вывихнутые суставы. Руки, выкручивающие эти суставы. Человек-монстр, человек-монстр в дверном проёме, уходящем вверх; в проёме — кусок белого забора-штакетника и куст в редких жёлтых осенних струпьях. Там, наверху стоит машина, машина человека-монстра, тоже жёлтая — яркая, маслянисто-желтая, с красным рисунком на кузове, в котором Полин не узнаёт — а Линдси узнаёт — логотип транспортной компании. «Номер» — думает Линдси, но Полин не помнит номер, она помнит только, как человек просит ее подержать заднюю дверь, пока он выгружает коробки. Линдси пытается запомнить его лицо прежде, чем он станет человеком-монстром, лица которого Полин почти не различает. Она всё ещё пытается выудить какие-то приметы, зацепки, но остальные ошмётки памяти Полин — шквал боли и страха перед насилием. Линдси кричит и бьётся, и продолжает подвывать, как измученная собака, когда поток наконец иссякает, и не понимает даже, когда Паук размыкает пальцы и цепь. Линдси воет в шкафу, давясь затхлым воздухом с апельсиновой отдушкой; у нее исцарапано и саднит от слёз лицо и кровь во рту от прокушенного языка.