Лучший стрелок

      Билли называл ее маленькой рыжей феминисткой. Это звучало, пожалуй, даже ласково, особенно по сравнению с другими эпитетами, которыми он постоянно одаривал свою так называемую сестру. Прав ли он был? Пожалуй, что да, ведь Макс из тех девчонок, которые, став женщинами, делают девизом своей жизни фразу «все мужики — козлы». Они выбивают ее на лбу и выжигают на груди, чтобы каждому из этих козлов было предельно ясно: не подходи — убью.       Если честно, Макс нравились парни, особенно сильные. Когда-то ей ужасно хотелось спрятаться в их крепких объятиях ото всего мира. Хотелось, чтобы ее обняли, согрели и пожалели, как это делал когда-то папочка — когда-то, когда она была еще совсем маленькой. Теперь она не помнит, когда он в последний раз ей звонил. Поэтому Макс нашла утешение в Лукасе и его крепких руках, таких заботливых, как ей поначалу казалось — одним словом, таких, какие способны спрятать тебя от всего дерьма, что творится в этом мире. От безумного отчима, от названного братца, любителя пустить в ход кулаки. Но со временем эти руки начали наглеть и позволять себе слишком многое, пока в конце концов не превратились в липкие потные ручонки, норовящие залезть под юбку или, того хуже, в трусы. Эти ручонки считали, что она принадлежит им, будто вещь. Они считали Макс вещью, состоящей из помады, волос и женских гениталий, и больше ничего.       Да, Лукас оказался козлом, как и все остальные, и в его объятиях ей прятаться совершенно не хотелось. Ей вообще больше не хотелось ни за кем прятаться. Мужчины в ее жизни имели привычку бесследно исчезать, стоило им довериться. Вот и Билли так же исчез, растаял, уснул вечным сном, словно его никогда и не было, лишь только Макс почувствовать к нему какую-то теплоту. Наверное, у них был шанс стать ближе. Наверное, они даже могли бы полюбить друг друга, ведь они оба прошли через столько дерьма, что просто обязаны были держаться вместе. Но Билли погиб, умер у нее на руках, оставив после себя на сердце громадную черную дыру, окончательно убедившую ее в том, что рядом с ней уже никогда не будет мужчины, способного ее защитить.       Макс хотелось быть сильной. Ей не хотелось быть такой, как ее мать. Никогда и ни за что. Становится бесплатной грушей для того, чтобы сумасшедший психопат Нил Харгроув обтачивал об нее свои когти — нет уж, увольте. Она знала: рано или поздно он начнет, только дайте время, особенно после того, как идеальной игрушки для битья — его собственного сына — не стало, будьте уверены, он доберется до нее. До нее или до ее матери, и Макс не знала, что хуже. Зато она точно знала, что никогда не станет такой, как ее мать. Она не станет терпеть издевательства домашнего тирана. Она не станет это терпеть, пусть даже ей придется состариться и умереть в одиночестве. Лучше так, чем давиться постоянными унижениями.       Да, Макс хотелось быть сильной. Такой, как Оди.       Она очень хорошо помнила тот день, когда впервые увидела ее. Точнее, не так. В ее память навсегда врезался момент, когда она впервые услышала о ней.       «Оди — наш маг», — сказал Майк. Кто такая Оди, Макс тогда не знала, но почему-то сразу ощутила ее значимость. И ей было чертовски обидно, ведь это она претендовала на роль единственной крутой девчонки, на которой сходились все взгляды парней в их компании. А тут какая-то Оди. «Очень особенная Оди». «Маг Оди».       Майк сказал, что ее больше нет. Но цепочка замка медленно приподнималась вместе с волной страха, подкатывающей к горлу, а потом дверь распахнулась, и… И Макс увидела ее.       Она сразу поняла, кто перед ней — не нужно объяснять. Оди оказалась еще лучше, чем те слабенькие фантазии о чудо-девочке, перевернувшей когда-то фургон одной только силой мысли, которые крутились в упрямой рыжей голове. Ее взгляд был способен пригвоздить к земле, вколотить в нее по самую макушку. В ней чувствовалась такая сила, какая не исходила ни от одного известного Макс мужчины — ни от папочки, ни от психопата отчима, ни от Лукаса, ни от Билли.       Оди была устрашающе прекрасной. И Макс тут же поняла: цель ее маленькой жалкой жизни — подружится с супер-девочкой. Она шагнула к ней так смело, хотя внутри все замирало от волнения, она протянула ей руку с затаенным в ладони комочком крепкой дружбы. Но ее просто-напросто оттолкнули.       В тот же момент Макс отчетливо поняла, кто выдернул из-под нее скейт в спортзале. Макс стало так больно, как давно уже не было, и ей снова захотелось спрятаться в крепких мужских объятиях.       Макс перевернулась на бок и вытащила градусник изо рта. Тридцать семь и восемь. Неудивительно, что ее так трясет. Этой ночью ей снова приснилась Оди. Она восседала на троне, словно королева, прекрасная, грозная и недоступная. Макс хотелось подойти к ней, но что-то не давало этого сделать, преграждало путь, и все, что ей удалось — это упасть к ней в ноги и коснуться дрожащими пальцами края бесконечно длинного подола ее платья. Видимо, тогда же, во сне, у нее и подскочила температура. Конечно, все это можно списать на грипп, ведь осень — самый пик острых респираторных заболеваний, но Макс почему-то была уверена, что дыхание у нее перехватывает вовсе не от простуды.       Иногда мы восхищаемся кем-то так сильно, что становимся одержимыми этим человеком. У Макс не было кумиров среди звезд. Да, ей нравились образы сильных женщин — Супервумен, Эллен Рипли из Чужого, может быть, Скарлет О’Хара. Их было не так уж и много — этот мужской мир не принимал сильных женщин.       Макс подняла глаза на стену, где красовался постер из Чужого. Сигурни Уивер в роли Эллен Рипли, держа автомат наперевес, в одиночку сражалась с жутким монстром. Ее темные коротко остриженные волосы завивались кудрями, карие глаза горели решимостью, прямо как…       Внутренности скрутило в спазме.       Ей нравилась Сигурни Уивер, но она никогда не восхищалась ей до потери пульса, до безумия или маниакальной одержимости. Так от чего же тогда она так взволнована?       Макс стряхнула градусник и сунула его в ящик стола. Родители еще не знают, что она не пошла сегодня в школу. Обычно она не любила оставаться дома и тащилась на уроки даже с температурой, лишь бы не киснуть в тишине и одиночестве, но сегодня ей не хотелось туда идти, видеть лица парней — нет, лучше дома. Последние время ее просто тошнило от глупости Лукаса, самодовольства Майка и бредней Дастина. Она все еще любила их и успела к ним здорово прикипеть, но таким девочкам, как Макс, порой требовались длительные каникулы, чтобы хорошенько отдохнуть от мужского общества.       Особенно тяжело ей давалось общество Майка. Он тоже ходил поникшим после отъезда Байерсов, но Макс не могла ему простить Оди. Ей всегда казалось (и будет казаться), что он не заслуживает ее, что любит ее недостаточно сильно, что слишком плохо о ней заботиться и что, черт возьми, частенько ее обижает. А Оди не заслуживала, чтобы ее обижали. Кто-кто, но уж точно не она.       Макс вспомнила, как Оди впервые сама к ней подошла. Ей тогда казалось, что она снова собирается выдернуть из-под нее скейт или что-то подобное. Макс была ужасно напряжена, но в глубине души, где она все еще оставалась маленькой, беззащитной, неуверенной в себе девочкой, она знала, что заслуживает этого. И пусть лучше ее унизит Оди, сильная великолепная Оди, чем какой-нибудь козел с потными липкими руками.       Но Оди не стала ее унижать. Она обратилась к ней… За помощью? Наверно, именно так и было. И Макс, Боже, она… Она растаяла моментально, как мороженое на горячем калифорнийском солнце. Растаяла тут же, окончательно и бесповоротно. Супер-девочка хочет дружить! С ней! Она хочет ее дружбу!       В те дни Макс так часто и много улыбалась, как не улыбалась, наверное, лет с пяти — с тех пор, как ее счастливое и беззаботное детство закончилось. Оди заполнила собой все ее свободное время. Оди была рядом, до нее можно было дотронуться, и она не исчезала. С ней можно было говорить о всякой чепухе, и она не осуждала. Макс могла шутить с ней на любые темы. Парни никогда не смеялись над ее шутками, а Оди смеялась. Она была такой простой. Как, скажите на милость, супер-девочка, может быть простой?! Макс нравилось, как Оди говорит — как ребенок — скупо, односложно, будто только учит слова. По сути, так оно и было, и речь ее была прекрасна, ведь Оди могла охарактеризовать происходящее всего одним словом в отличии этого болтуна и позера Майка, рот которого не закрывался часами!       В Оди было что-то от мальчишки, и вместе с тем перекрывающая кислород женственность в движениях ее рук, повороте головы, неуклюжая грация походки — все это бесконечно восхищало Макс до такой степени, что начинало пугать.       Где находилась та грань вседозволенности, через которую они рано или поздно перешагнут?       Днем они превращались в настоящих детективов, расследующих темное дело об исчезновении Хизер Холловей. Макс каждый раз трепетала от сеансов телепатии, которые Оди практиковала, казалось бы, так обыденно. А ночью они забирались под одеяло со стопкой комиксов, соприкасаясь теплыми локтями и коленями, и это была уже совсем другая игра.       Потом они гасили свет и ещё какое-то время болтали, лежа друг напротив друга. Они были практически одинаковыми — одного роста, одной комплекции, одного возраста. Иногда Макс казалось, что Оди немного старше ее, а иногда, что намного.       Макс разглядывала ее, такую близкую и доступную, с золотистой кожей и вьющимися локонами густых волос. На Оди была смешная детская пижама, но Макс мерещилась черная повязка на глазах и алый кровоподтек под носом, такие неуместные и такие удушающе-волнительные.       — Я ведь не…       Она никогда не позволяла закончить себе эту мысль. По правде говоря, все самые дерзкие мысли она пресекала, не давая им шанса перешагнуть через ту самую опасную черту, за которой было что-то, что изменит все раз и навсегда. Но все же иногда, на грани сна и яви, или как сейчас, находясь в плену температурного бреда, она разрешала себе помечтать о том, как берет в руки черную повязку и нежно завязывает Оди глаза. О, нет, она не позволит ей путешествовать по просторам Изнанки равно как по каким-то другим просторам. Уверенные пальцы переключают радиоволну, и белый шум сменяется легкой ненавязчивой музыкой. Оди выдыхает, а Макс становится на колени за ее спиной и накрывает ее плечи горячими ладонями…       Макс жарко. Горло распухло, легкие горят. Наверное, это грипп, но она все еще не разрешает себе забыться. Быть может там, во сне, когда ее разум полностью утратит контроль над чувствами, она уткнется губами в шелковую блузку или продолжит фантазию с повязкой. Но пока она в сознании, всего этого не произойдет. Макс слишком ценит Оди, чтобы пачкать ее своими мыслями, грязными, как мужские липкие ручонки.       В конце концов, все, чего ей хочется — это снова ее увидеть, почитать вместе комиксы, перемыть кости мальчишкам и сделать друг другу какой-нибудь дурацкий макияж.       Макс думает о том, как она там, чем сейчас занимается, и прилично ли звонить Байерсам так часто, как она это делает.       Макс уже купила для Оди подарок на Рождество. Она купила ей много подарков, но прячет их в тумбочке с нижним бельем. Ей так легко выбирать для Оди подарки. Раньше она думала, что это из-за того, что у Оди ничего нет. А потом поняла: дело в другом. Просто наконец-то в ее жизни появился кто-то, кому хочется дарить их так часто, насколько это возможно. Кто-то, кому хочется подарить весь мир.       Макс заходится в кашле и тянется к тумбочке, чтобы влить себе в рот пару ложек спасительной микстуры, но тут на прикроватном столике раздается телефонный звонок.       — Алло.       — Привет, Макс, — звучит в трубке звонкий голос Оди.       Внутри все замирает. Оди позвонила ей средь бела дня, сама, будто забыла, что Макс в это время должна быть в школе. Будто бы сама не должна.       — Привет… Оди.       Макс болеет. Ей трудно быть сильной. Ей все еще хочется нежных горячих рук. Она утыкается носом в подушку, слушая, как звучит в трубке лучший на свете голос — голос ее личной Эллен Рипли…       — Макс? Ты в порядке?       — Да. В полном.       И ей кажется, что ее наконец-то крепко и по-настоящему обнимают.