Разные расы. Разные религии. Одна любовь

      — Где они ходят? — в воздухе повис вопрос, на который не было ответа. Габриэль, проснувшись, чувствовал себя намного лучше, и температура спала, что не могло не радовать.       Себастьян как ушёл с императором в лес, так и пропал, и Габриэль надеялся, что дорогой друг не сделает ничего выходящего за рамки. У Маррана язык без костей, что в голове, то и на языке, совсем не фильтрует свою речь, что порядком усложнило тому жизнь в студенческие годы. Браун вспоминал это время со слезами на глазах: когда он чуть ли не каждый день то зашивал разорванную губу, то вправлял сломанный нос. Как только жив остался? Радует, что с годами он перерос и хоть чуть-чуть, но Себастьян думает, что говорить.       — Тата, а что ты делаешь? — полюбопытствовал Фань, смотря за тем, как мужчина собирал в сумку скляночки и одежду.       — Собираю свои вещи, которые я привёз с собой, — складывая одежду в ровную стопочку, ответил Габриэль. Фань с неподкупным интересом наблюдал и пытался повторить все движения за человеком на салфетке, но у него ничего не выходило. Старший сантинианец сидел в углу комнаты, согнувшись над полом, точил свой меч, изредка поднимая глаза на говорящих.       — А зачем? — с настороженностью спросил мальчик, сжимая салфетку.       — Сегодня последний день нашего пребывания на вашей планете, нам здесь больше делать нечего. Работа подошла к концу, Фань.       — Но как же… Тата улетит к себе домой?       — Да. Я врач, и моей задачей было помочь деткам оправиться от болезни, попутно собирая информацию о причинах возникновения этого вируса.       — Но я ещё болею, так что тебе точно нельзя улетать, да! — Фань обрадовался, когда нашёл причину, чтобы понравившийся человек остался здесь как можно дольше, а там он и сам не захочет улетать!       — Фань, ты здоров, — Браун улыбнулся на такую детскую непосредственность, ему не хотелось бросать маленького сантинианца, особенно с таким папашей, но особых прав на это у него не было. Он не мог забрать Фаня с собой, как бы он этого ни желал, да и мальчику на родной планете будет лучше с семьёй. Возможно, когда-нибудь, когда Фань вырастет, он сам захочет его навестить, или Габриэль сам прилетит, когда разрешат перелёты на планеты класса V. — Пойми, малыш, я не могу остаться, я хочу, но не могу.       — Но почему?! — мальчик не понимал, почему у взрослых столько трудностей. Если хочешь, то делай! Разве не так?       — Я не могу нарушить приказ, меня могут уволить, Фань. Ты же умный мальчик, ты поймёшь. Может, позже, но обязательно поймёшь. Да и чтобы остаться на вашей планете, нужно иметь одну бумажку, где говорится, что я могу проживать на этой планете, без неё никак.       — А что нужно сделать, чтобы получить эту бумажку?       — Ну, самый простой способ — вступить в брак с жителем планеты, где ты хочешь жить.       — Тогда я возьму тебя в младшие мужья! — воскликнул Фань, преданно смотря в глаза. Габриэль замер и разразился тихим смехом, который он старался заглушить в рукаве. — Почему тата смеётся! Я вообще-то серьёзно!       — Прости, Фань, но… ах-ха, ты совсем ещё ребёнок, а я для тебя слишком стар.       — Но я уже могу вступать в брак! Честно!       — Фань, милый, у меня на родине так нельзя. Да и чтобы совершить три поклона, нужно любить свою вторую половинку.       — Но… Так нечестно! — мальчик заупрямился и, пытаясь надавить на жалость, пустил слёзы, но согласия так и не получил. И вдруг ему пришла идея. Самая гениальная. — А фадэр? — Габриэль приподнял бровь, а тот самый фадэр с лязгом прошёлся по мечу. — Тата и фадэр — взрослые, вы можете обменяться клятвами! И и тогда ты останешься! И тогда хаш больше не будет с нами жить!       — Хаш? — недоуменно спросил Габриэль, пытаясь логически понять, про кого идёт речь. — Это твоя мама?       — Нет! Она не моя мама, она плохая, и она мне не нравится! Хаш издевается надо мной и много врёт фадэру, а он верит! А мне не верит, ненавижу её, она не любит этого Фаня! И фадэра она тоже не любит!       — Анак, что ты такое говоришь? И главное — кому? Что за разговоры? — гневно посмотрел на сжавшегося мальчика старший сантинианец, сдавив руку на колене.       — То и говорю! Я видел, как хаш водит в дом других. А ты не веришь, не веришь!       — Анак! Прекрати врать! Это уже переходит всякие границы, — воин отложил меч, но ещё не предпринял попыток встать со своего места.       — Я не вру! От неё пахнет другими, а ты не чувствуешь!       — Что значит не чувствует? Вы по запаху можете понять, с кем была ваша пассия помимо вас? — удивлённо спросил Габриэль у старшего, тот недовольно сморщился, но всё же ответил.       — Мы по-другому улавливаем запахи, это правда. Мы также можем понять, когда есть супружеская неверность.       — И вы уверены, что ваша невеста — или кто она вам — не изменяла вам? — подозрительно уточнил Габриэль, но ему даже не нужно было слышать ответ, всё стало понятно и без слов. Сантинианец фыркнул и неуверенно посмотрел на сына, который затаил обиду и теперь молчал, отвернувшись к окну. — Знаете, я поражён. Вместо того чтобы поверить своему сыну, вы обвиняете его во лжи.       — Это уже не в первый раз происходит. После смерти его матушки он не хочет принимать никого другого на её роль, — попытался опровергнуть злые высказывания в свою сторону мужчина.       — Что же тогда происходит сейчас? Ваш ребёнок называет меня чуть ли не вторым отцом и хочет, чтобы я вошёл в вашу семью. И это называется непринятием? Так, что ли? А может, это просто те женщины не хотели принимать Фаня? А вы вместо того, чтобы поддержать сына и оказать ему помощь, отталкиваете его и обвиняете ребёнка. Нет его вины в том, что вы не можете нормально наладить свою личную жизнь! — Габриэль поджал губы и отвернул лицо, прерывая зрительный контакт с воином, а тот выглядел не лучше. Сантинианца будто по голове ударили, настолько потеряно он сейчас выглядел. — Мне искренне жаль вашего сына, надеюсь, он сможет вырасти достойным человеком. Была бы моя воля, я бы увёз его с собой.       Сказав это, Габриэль закинул последнюю вещь в сумку, закрыл её, вжикнув молнией. Фань, дрожа губами, больше не смотрел ни на кого, уткнувшись лицом в согнутые ноги, обхватив их руками. И даже тёплая ладонь не заставила его поднять заплаканное лицо.       — Фань, ну что ты, — Габриэль утешающе притянул маленькое тельце к себе на колени, обнимая. Мальчик будто этого и ждал: уткнулся лицом человеку в грудь. Браун тяжело вздохнул и легонько похлопал его по спине. — Я тоже рос без мамы, — и, видя, что мальчик слушает, продолжил. — Она умерла, когда мне было пять лет, я её почти не помню, но отец всегда говорил, что мне достались её глаза и улыбка, а также мягкий характер.       — А твой фадэр, что он? — шмыгнув носом, спросил Фань.       — Он, — Габриэль болезненно улыбнулся, вспоминая. — Он скорбел.       — А потом?       — Отец мой был тоже врачом, только работал в более опасных местах, нежели я. Это его и погубило. Он заболел, серьёзно заболел.       — Но он же вылечился, да? — Габриэль прижал маленькую головку к себе и опустил дрожащий подбородок, по щеке невольно прокатилась слеза. Но он продолжил свой рассказ.       — Нет, малыш. Тогда это нельзя было вылечить, и он умер. В семь лет я остался один.       — Но как же ты жил? Тебя взяла другая семья?       — Нет. У моей расы, если ребёнок остаётся без родных, его отдают в место, где живут такие же дети, как и он. Ребёнку может повезти, и его возьмёт какая-то пара на усыновление, но я уже был большим, а таких деток очень редко берут в семью. Поэтому я прожил там до восемнадцати лет. Это плохое место, там очень сложно и тяжело.       — Ты злишься на фадэра за то, что он покинул тебя?       — Нет. Это не было его решением, он здесь был бессилен.       — Прости, тата.       — Я рад, что ты успокоился, Фань.       — Тата позволит мне проститься с ним перед тем, как тот улетит домой? — с робкой надеждой спросил Фань, обхватывая взрослую ногу хвостом.       — Я буду рад обнять тебя на прощание, — сказал Габриэль и лёг щекой на макушку, прикрывая глаза.       — Я тоже… Тата не желает сходить на цветочный фестиваль?

══════════════════════════

      — Фань, я не думаю, что это хорошая идея, — тихо прозвучал голос Габриэля из другой комнаты.       — Габи, дружище, будь проще! Да и вообще, тебе всё к лицу, подлецу такому, — воркующе в приподнятом настроении вещал Себастьян, чуть ли не вися на императоре в красных одеждах и с алой меткой на лбу. Марран тоже был в похожем одеянии, только то имело более яркий цвет, чем «платье» Амира. Правитель стоял и позволял человеку делать с собой всё что угодно, он не против.       Фань же стоял в традиционной одежде своей семьи тёмно-синего цвета, что дополнялась заколотыми шпилькой волосами и меткой в виде капли чёрного цвета на лбу. Фадэр недовольно скрестил руки на груди, но тоже переоделся.       — Тата, выходи, скоро начнётся запуск фонариков! — затарабанил в дверь мальчик. Щелчок. Дверь приоткрылась, и из неё неуверенно вышел Габриэль, приглаживая длинные белые рукава, и, чтобы те не волочились по полу, поднял руки на уровне груди, пряча кисти.       — Вау, — выдохнул Фань. — Красиво.       — Советую по приезде домой купить кимоно.       — Это больше на ханьфу похоже, — поправил Габриэль, отодвигая прозрачный камень со лба. — Зачем эта штука.       — Без неё никак, — сказал император. — На фестивале фонарей ищут свою пару, и если сантинианец не видит метки на лбу избранницы или избранника, то это даёт им право украсть и… повести под венец.       — А почему тогда у Себастьяна метка, может, мне тоже её нарисовать?       — Метку можно получить, если у тебя есть пара или ты ещё ребёнок. А прозрачный камень говорит о том, что ты не ищешь ничего на празднике, — пояснил Амир. И тут до Габриэля дошло.       — О… А! Так вы, — показал рукой на двоих Габриэль. — Вместе?       — Да, — в один голос ответила парочка.       — И когда вы только… А! Понятно, отвечать не нужно! — Себастьян, видя, как Браун покраснел, засмеялся и, взяв под руку императора, выплыл на улицу в бушующую толпу.       — Тата, тата, пошли скорее! — и, схватив за указательный палец взрослого, Фань потащил того под звёздное небо.       Габриэль не стал больше задерживать ребёнка и смиренно пошёл следом, восторженно смотря в небо. Там была тысяча фонарей разных размеров. Будто стая светлячков в небе.       Танцы у костра, песни. Дети бегали, играя в догонялки, кидаясь мешочками с краской. Габриэлю это напомнило Холи, он бывал в детстве на фестивале красок, видимо, у той расы тоже есть нечто подобное.       Фань что-то прокричал и, не в силах перекричать музыку, куда-то убежал. Браун даже от неожиданности растерялся, но рука отца Фаня его остановила от преследования.       — Он пошёл покупать фонарики, — пояснил он действия сына.       — Вас же Рейн зовут, я правильно понял? — прямо спросил Габриэль, отводя мешающий светлый локон в сторону, заправляя его за проколотое ухо.       — Рейн, — коротко ответил он, отворачивая лицо. — Я благодарен вам за то, что вы спасли моего сына.       — Это моя работа, не нужно этого, — коротко улыбнулся Браун, становясь плечом к плечу к сантинианцу, чувствуя жар чужого тела.       Вдали, танцуя в быстром ритме, плясал Себастьян, кружа императора. Это было настолько чувственно и интимно, что пара собирала восторженные взгляды. Толпа расступилась, образуя круг, давая им больше места.       — Вам идёт традиционный наряд моего народа, — сделал неожиданный комплимент Рейн. — Особенно хорошо сочетается с вашими волосами, они необычного цвета.       — Э, спасибо, — неловко поблагодарил Габриэль, смущаясь. — Вы тоже очень красивы, — ответный комплимент приняли крайне странно. Сантинианец резко развернулся и в растерянности моргнул, будто не веря в услышанное. А глаза в темноте вспыхнули от блика фонарей, показывая румянец на щеках.       — Тата, фадэр, смотрите, какие фонарики я купил! — и будто их застали за каким-то нехорошим делом, мужчины отскочили друг от друга, отворачивая лица в противоположные стороны. — А что вы тут делали? — подозрительно спросил мальчик, притопывая ногой.       — Ничего, просто разговаривали, — откашлявшись, ответил человек. — Пошли запускать твои фонарики, Фань.       Тот согласно закивал и, схватив двоих взрослых за руки, побежал. Встав в сторонке ото всех, Фань протянул один фонарик Габриэлю, один — фадэру, а один оставил себе.       — А где краска для письма? — спросил Браун у ребёнка.       — А зачем?       — А вы желания не записываете на фонариках, перед тем как запустить их в небо?       — Нет, а для чего?       — Когда мы чего-то сильно желаем, люди пишут это на фонарике и отправляют в небо в надежде на то, что твоё желание сбудется.       Фань на минутку задумался и куда-то снова убежал. Не успели они запаниковать, как он вернулся с кисточками и баночкой чёрной краски.       Взяв свой фонарик красного цвета с непонятной пиктографией в виде солнца, обмакнув кончик кисточки в краску, он начал выводить буквы, создавая слова. Человек видел, как Фань со всей серьезностью писал своё желание. Тот верил, что оно сбудется, и Габриэль хотел, чтобы небесный фонарик полетел высоко-высоко в небо.       Чем больше «звёзд» становилось в небе, тем сильнее Габриэль не хотел, чтобы эта ночь заканчивалась.

«Пусть они будут счастливыми».