Разные расы. Разные религии. Одна любовь

      Лёгкая поступь, открытый взгляд, лёгкая улыбка, и серебряный набалдашник трости вызывающе блестит из-под руки, затянутой в чёрную перчатку. Со всех сторон звучали крики торгашей, которые, зазывая клиентов, пытались перекричать своих конкурентов.       — Самые спелые ягоды! — привела женщина с фиолетовой кожей, смотря на потенциальных клиентов третьим глазом во лбу.       — Мягче моего шёлка нет на белом свете!       — Экзотические звери с «А» сектора!       Фредерик хмыкнул и бросил мимоходом золотую монету в руки беспризорника, который крутился рядом в надежде урвать куш побольше.       Хан придерживал своего возлюбленного под руку. Человек, упрашивая капитана на дневную прогулку, медленно вышагивал и беспрерывно болтал, чем малость подбешивал Морбана, которого вытащили на белый свет.       Мелкая галька усыпала дорогу, приятно шурша под подошвой. Свет яркого горячего солнца отдавал цветом, придавая лицу Ландау безмятежное спокойствие. Несильный ветерок играл с волосами, разрушая идеальную укладку Эрика. Лёгкий чёрный шарф неравномерно висел на шее Фредерика.       Замерев возле ларька с фруктами, Фредерик, бегая глазами, остановился на корзине красных яблок. Взяв одно из них в руку, предварительно сняв перчатку, он принюхался и подкинул фрукт в воздухе.       Торгаш, завидев человека, подобрался и, расплывшись в улыбке, показал у себя из-за спины пять щупалец, начав поочерёдно показывать фрукты, демонстрируя разнообразные сорта спелых яблок.       Эрик, увидев, что дядя ушёл в нирвану, повёл Хана дальше, похлопав напоследок того по плечу.       В итоге Ландау шёл с целой корзиной яблок, покачивая её на весу, словно она ничего не весила, и, попрощавшись с продавцом, помахал тростью.       Морбан, морщась из-за громких звуков, не отходил от человека ни на шаг, боясь потерять того из виду. Он не любил многолюдные места, особенно с таким потоком существ. Человек будто не замечал той волны, что неслась ему навстречу, он ловко лавировал и ни разу никого не задел.       — Шш-ш! — зашипел Морбан, когда на него налетел огромный мужчина с шипами на голове. Одернув китель, открыл рот, намереваясь сказать всё что он думал об умственных способностях человека.       — Извините нас, — сказал Фредерик стоящему инопланетянину, уводя вперёд Морбана.       — Как смеешь! — прошипел калианец, пытаясь вырваться из железной хватки, но человек лишь сильнее сомкнул пальцы и дёрнул вперед.       — Это был член «Касты». Если бы я не вмешался, то всё закончилось бы крайне печально.       Ландау оглянулся назад и выдохнул, не заметив погони. Морбан поджал губы и резко опустил глаза на руку человека, которая так же держала его предплечье. Не скрытая перчаткой рука выглядела так, будто её окунули в кипяток — ожоги, страшные шрамы. От этого зрелища дыхание сперло, а реальность на мгновение дрогнула. Захотелось провести по красной коже пальцами, убедиться, но он не посмел. Отвернул лицо, Морбан тяжело сглотнул.       Неожиданно человек разжал пальцы и медленно убрал ладонь, будто только сейчас вспоминая, что схватил калианца и тащил за собой, как какого-то ребёнка. Освободившаяся рука теперь сжала трость.       Немного отсталый Шайдан наблюдал за уманом. Фредерику пешая прогулка далась с трудом, но тот не подавал вида, лишь морщинки, которые появлялись на лбу при каждом шаге, говорили о боли. Морбан сжал губы, твёрдо двинулся к Ландау и без раздумий подхватил того за локоть, давая возможность опереться на себя.       — Адмирал? — удивлённо посмотрел на розоватые щёки калианца, спотыкаясь от резких движений. Морбан фыркнул, не говоря ни слова. Человек улыбнулся и щёлкнул кнопку на трости, сложил её на две части, положил в корзину.       — Дядя, тебе снова стало плохо? — всполошившись, спросил Эрик, завидев, что Морбан под локоть ведёт Фредерика.       — Всё отлично, Эрик. Нет нужды в беспокойстве.       Коллинз недоверчиво посмотрел сначала на Морбана, который глядел куда угодно, но только не на уманского зверёныша, а затем на дядю: тот слабо улыбался, светясь умиротворённым светом в глазах.       Хан дёрнул возлюбленного за рукав, покачал головой и посмотрел понятным только Эрику взглядом. Человек потёр шею и слабо выдохнул, расслабляясь.       — Сколько дней мы будем ещё обитать в этом богом забытом месте? — спросил Морбан, оглядываясь по сторонам.       — Ещё пару дней, а после совершим полёт на центр, — ответил Эрик, приобнимая Хана за талию.       — Неужели отпуск? — хмыкнул Ландау.       — Отчасти. Три месяца свободы, а после снова в строй.       — Вас распределяют или полетите в той же комплектации, что и сейчас? — Хан нахмурился на вопрос Фредерика.       — Я как капитан буду корректировать составную часть экипажа. Поэтому да, будет тот же состав, если, конечно, никто не уйдёт в отставку, — сказал младший Шайдан.       — Так, когда, детишки, свадьбу играть будете? — поинтересовался Ландау. Хан покраснел и возмущённо пихнул Эрика, который начал хихикать от его вида.       — Мы ещё не думали над этим, но… — Эрик неуверенно взглянул на до сих пор смущённого калианца, пробормотав. — Как насчёт этого года, когда нам дадут вольную?       Хан растерянно моргнул и раскрыл в шоке рот, да так и застыл, пугая Эрика. Морбан, подавившись воздухом от наглости мальчишки, хмуро перевёл взгляд на сына, а тот выглядел так, что и без слов был понятен ответ. Расстроенный бесхребетностью сына Морбан отвернулся, чтобы не смотреть на ту непотребщину, что будет сейчас происходить. И не ошибся же, Хан закивал, за что был схвачен и зацелован.       Фредерик захохотал и лучисто улыбнулся, наслаждаясь маленьким представлением. Морбан дёрнул человека на себя и быстрым шагом потащил за собой, не обращая внимания на возмущённый взгляд позади. Он и так сделал подарок, не став учинять скандал и лупить человеческого извращенца, который покусился на любимого сына.       — Адмирал, ну чего вы скисли? Порадовались бы за сына.       — Заткнись, человек. И без тебя тошно! — прорычал озлобленный калианец, сдувая мешающую чёлку со лба. Фредерик послушно сомкнул губы и с нежностью смотрел на злого, как ёжик, адмирала. Сжатые в непонимании губы, хмурые брови и непонятная тоска на лице Шайдана заставили тяжко вздохнуть человека, но льющиеся из самого сердца слова остались при нём. Он видел, что адмирал был сам не свой и поэтому волновался больше обычного.       Морбан, возмущаясь про себя, хлестал ноги хвостом и порыкивал, стоило любвеобильной парочке их обогнать, но скатившееся настроение стало хуже, когда он осознал, что стало как-то тихо. Не было неуместных шуток и раздражающих улыбочек. Медленно подняв взгляд на безмятежного человека, он затаил дыхание. Человек улыбался. Но это была другая улыбка, Морбан ни разу не видел такой. Она словно состояла из боли, нежности и… любви, а ещё… По щеке струилась одинокая слеза.       Посмотрев туда, куда устремился взор человека, Морбан увидел своего сына и… Шайдан скривился… Эрика. Они стояли у прилавка, и этот человеческий мальчишка крутился вокруг Хана, а тот, улыбаясь, позволил накинуть на себя красный платок, скрывающий лицо. И тут внутри адмирала почему-то стало больно. Калианские женщины накидывали на свои головы алые платки только при высшем браке. Высший брак — брак, который нельзя расторгнуть. Калианцы верили в перерождение, и если они находили свою «вечную» пару, то сочетались высшим браком. Если пара накинула алую ткань, то есть поверье, что боги помогут паре найти друг друга даже после смерти.       — Прекрасная традиция, — тихо сказал Ландау, смотря на счастливого племянника.       Морбан сглотнул и отвернулся.       Оставшийся час они гуляли молча. Каждый думал о своём, о наболевшем. Ландау с мягкой улыбкой вполголоса напевал песенку, что звучала каждый раз, когда отец мыл посуду, а мама в кресле-качалке вязала что-то спицами и с теплом смотрела в усеянное снежными узорами окно.

Der letzte Abend, die letzten schönen Stunden, Der letzte Tango für uns zwei.

      Многие слова давно забылись, но эти строки будто были впаяны на рёбрах возле сердца. Перед глазами стояла молодая женщина в тёплом узорном платке с ярко-красными губами и босыми ногами, в медленном танце кружившая с маленьким темноволосым ребёнком.

Mit diesem Tango hat alles angefangen, Und nun hört alles damit auf.

      Кто же мог подумать, что песня любви превратится в трагедию. Женщина с босыми ногами, словно роза, увядала на глазах. Танцев больше не было, но песня звучала в доме всегда, ровно в час прощального танца.

Nimm mich in deine Arme, laß mich vergessen, Wie weh der Abschied tut. Sag mir, wir seh'n uns wieder, Halt mich ganz fest, sonst verlier ich den Mut.

            Морбан вздрогнул от тихого пения, которое с каждым словом звучало всё чётче, прислушался. Но слов разобрать так и не смог. Тихое «ммм-мм-м» и высоко закинутая в небо голова говорили о значимости этой песни. Калианец вспомнил, что раньше человек любил петь, особенно вечерами после тяжёлой смены, со старой гитарой, струны которой он любовно держал. Таких инструментов давно не было на свете, но люди любили собирать пережитки прошлого, говорят, что так они чтят память. Морбан не мог понять нездоровую манию к коллекционированию мусора, но… Даже сейчас человек носил затёртый жетон с вмятиной от пули, который был найден на вражеской планете и который спас ему когда-то жизнь, у себя на шее. Словно бережно храня в глубине души все воспоминания и все чувства, потаенные секреты, смутные впечатления, похожие на обрывки предыдущего существования или на наброски будущей жизни.       — Адмирал, — пение прекратилось, оставляя после себя печальные нотки в душе. — А вы жалеете о чём-нибудь в своей жизни? — калианец приподнял бровь и непонимающе посмотрел на человека с безмятежной улыбкой. — О том, что хотели бы изменить.       — Нет, — твердо ответил Морбан, пряча руки в карманы брюк. — Жалеть или не жалеть о чём-нибудь в своей жизни — пустое занятие. Какой смысл жалеть о чём-то, чего нельзя уже изменить, принимаю всё как данность, — адмирал посмотрел на пустую улицу и на яркие вывески, замер, завидев небольшую группку детей разных возрастов. — Единственное, что я бы хотел изменить, — так это прийти на награждение своего сына, когда тот выпускался из Академии, — Фредерик понимающе улыбнулся. — А ты? Ты бы что поменял? — с надрывом спросил он умана, избегая пронизывающих глаз.       — Я сожалею о том, что мне не хватило смелости следовать своему призванию, — поймав недоуменный звериный взгляд, Ландау пояснил. — Я всегда мечтал выступать на сцене. Я хотел бы бросить свою ежедневную работу и заниматься тем, что мне действительно по душе…       — Ты хотел?..       — Танцевать, — Морбан прикрыл рот и хмыкнул, но затем и сам понял, что лучше бы сидел в уютном кабинете, чем вёл дискуссии с болванами, не знающими своего дела.       — Но ты… — адмирал хотел сказать: «А что тебя останавливает сейчас?» — но вовремя остановил себя. Человек будто прочитал неозвученный вопрос в широко раскрытых глазах, невесомо погладил набалдашник трости. — Но ты можешь учить этому делу других.       — Я пять лет назад основал танцевальную школу.       — Это похвально.       — Но я устал. Хочу покоя и тишины. Мой лечащий врач говорит, что это нормальные желания в моём случае… Буду честен, адмирал, я держусь на честном слове. Мне говорят, что с таким диагнозом, как у меня, люди не живут больше года, но я, словно плюя на все вышестоящие мнения, продолжаю бороться. Таблетки перестают помогать, а приступы случаются всё чаще…       Морбан в шоке смотрел на умана и на то, с какой лёгкостью он говорит о своей смерти, и ему стало не по себе. Он ждал, что сейчас Ландау посмотрит на него и вновь улыбнётся, но этого не произошло. Стало непривычно тихо.       — Ах, я ещё жалею, что, скорее всего, не смогу прийти на свадьбу Эрика, — Морбан сжал трясущиеся губы в полоску и судорожно выдохнул через нос. Захотелось подойти и хорошенько встряхнуть этого… этого дурака! Но он словно примёрз к месту. — Но я спокоен, ведь вы будете рядом с ними в столь важный день, — калианцу стало дурно, и он прикрыл глаза. — Простите меня.       — Что? — резко раскрыв глаза, прошептал адмирал. — За что ты просишь прощения, уман?       — За тот случай, — рука в перчатке неопределённо вскинулась в воздухе. — Я, конечно, ни о чём не жалею, но… я подумал, что вам важно услышать эти слова. Ну, по крайней мере, так говорил мой психолог.       — Ты… ты был у психолога?       — Я на протяжении двух лет хожу по врачам, и психолог в мой неутешительный список тоже входит. Не сказал бы, что он мне нужен, но я там могу хоть с кем-то поговорить.       — Карму чистишь? — нервно спросил калианец.       — А похоже? — неуверенно улыбнулся Фредерик и смущённо потёр шею.       — Похоже на то, что ты прощаешься.       — Можно считать и так. Ведь, кто знает, может, это наш последний разговор по душам. И кто бы мог подумать, что вы можете не только выпускать когти.       Ландау прикрыл ладонью нижнюю часть лица, сощурился. Морбан подавился воздухом от возмущения, приподнявшись на носочки, схватил за лоскут плаща, нагнул человека к себе и зло навострил уши. Лицо умана осталось таким же спокойным, и даже улыбка была на месте. Это выводило из себя! Этот человечишка совсем его перестал бояться!       — Ударите? — Морбан сжал ткань на груди человека, сжал зубы и почувствовал горячее дыхание возле своего лица. Злость резко испарилась, оставляя непонимание и неуверенность. Всматриваясь в лукавые глаза с коричневыми ресницами, он с неприятным осознанием понял, что хочет вернуться назад во времени и надавать себе из прошлого по голове, чтобы этот непонятный уман с несуразными глазами снова таскал ему яблоки и был абсолютно здоров. Устало спрятав лицо на груди Ландау, Шайдан разжал пальцы. — Адмирал? — встревоженно отозвался Фредерик, хватая калианца за напряжённые плечи.       — Почему ты такой…       — Какой?       — Дурак, — и, отняв своё лицо, нервно облизнул губы и тут же прижался в нелепом поцелуе к чужим губам.       Он поцеловал нежно, зная, что ответный поцелуй будет не менее приятным. Ландау поднял лицо, глядя на калианца горящими глазами. Он обнял умана руками за плечи и привлёк к себе. А тот скользнул руками по чужим бокам, стал страстно целовать. Губы соприкоснулись, и всё вокруг исчезло. Повеяло ароматом жасмина и тепла. Когда Фредерик оторвался от губ Морбана, тот увидел под глазами человека темные круги. По телу прошла волна дрожи. Калианец убрал руки с чужих плеч и выпрямился. Страстный поцелуй был нарушен — но только на миг. Фредерик наклонился и нежно провел пальцем по его губам. Шайдану показалось, что он хочет что-то ему сказать, но не решается. Потом человек поднял руку и стал перебирать пальцами волосы. В его жесте было столько невинного обожания, что адмирал не выдержал. Он положил ладонь на человеческий затылок и привлёк его к себе. Он зажмурился и начал целовать его глаза, щеки, нос, губы, шею. Они стояли и целовались, не в силах оторваться друг от друга. Наконец Фредерик отпустил чужие руки и слегка отстранился. Ему показалось, что уман хочет что-то сказать. И калианец провел пальцем по уманской щеке, но человек не проронил ни слова. Он сжал Ландау за плечи. И тот заговорил:       — Мы с тобой оба знаем, что завтра ты скажешь, что это всё было ошибкой. Так что давай остановимся.       Фредерик вновь улыбнулся, но улыбка в этот раз была как приклеенная, потому что все другие черты лица — словно маска из мрамора. Человек закрылся, отступая на шаг. Морбан прищурился и, скрестив руки на груди, открыл рот, чтобы высказать этому уману все что он думает о его мозговых выводах.       Фредерик резко повернул голову вправо, будто что-то почувствовал. С лица исчезла улыбка.       — Что ты?.. — Морбан недоуменно нахмурился и разозлился. Это его так игнорируют?! После… после того, что было?! Этот уман…       Ландау прикрыл глаза и тихо выдохнул короткое:       — Блять.       В этот момент прозвучал звук выстрела.