Кукушата

Матвей проснулся от собачьего лая за окном, резко сел и тут же об этом пожалел: голова противно заныла, напоминая о том, что не спать почти всю ночь было плохой идеей. Грызуны радостно засуетились в своих клетках, и Матвей поднялся, чтобы выдать им хотя бы еды и воды. Остальным пусть занимаются дети, когда встанут. Впрочем, кто-то уже встал. Опустевшее место на матрасе ёкнуло нехорошим предчувствием. Матвей посмотрел на вмятину, оставшуюся на подушке, на пустой кокон одеяла, из которого явно выбирались осторожно, пробежался взглядом по спящим детям. Не хватало Федьки. Может, просто по нужде отошел? Дверь в ванную была открыта, и Федьки внутри не обнаружилось. Матвей заглянул на кухню, которую они с Русланом за ночь ободрали начисто, потом пошел проверять оставшиеся комнаты. Федька нашелся в большой спальне. Стоял у трухлявого комода и перебирал коробочки из-под советской косметики. Матвей постоял на пороге, давая Федьке заметить свое присутствие, потом подошел, одной рукой обнял за плечи, другой осторожно взял круглую пластмассовую баночку с лирой на крышке. — Мама здесь жила? — спросил Федька. Матвей погладил выпуклый узор на баночке, а Федька уточнил: — Раньше. — Не знаю, — покачал головой Матвей. — Я за всё время здесь ни разу не был. — Может, когда она была маленькая… Федька задумчиво посмотрелся в рябое зеркало, висевшее над комодом, и Матвей вдруг представил на его месте маленькую Аню. Может, она так же перебирала старую косметику, может, даже красилась ею, наряжалась в платья Бэллы Александровны, надевала на шею вот эти бусы, теперь выцветшие и пыльные. — Может. Он вернул баночку на комод и притянул Федьку к себе, только сейчас отчетливо понимая, что именно его уход Ани ранил сильнее всего. Спокойного, самостоятельного Федьку. — Она вернется, а мы всё выкинули, — сказал Федька и вдруг сорвал с себя очки, яростно растер глаза, попытался вернуть очки на место, не смог, надел их на голову, как ободок, глянул на Матвея и снова ухватился за дужки, и в этом жесте Матвей так ясно увидел боязнь сделать что-то не так, что в грудь будто раскаленное жало воткнулось. — Федь… — Он аккуратно отобрал у Федьки очки, положил их на комод рядом с пудреницей. — Ну давай что-нибудь оставим на память, если хочешь. Но нельзя же жить в развалинах, правда? Надо двигаться дальше. Федька молча шмыгнул носом, и Матвей обнял его покрепче, шепнул зачем-то: — Я с тобой. Федька наконец ответил на его объятия, и от этого стало чуть легче.