Кукушата

За стеной снова пробили часы, и Матвей встрепенулся. Не может же быть, что он просидел в ступоре целый час? Да нет, конечно, это просто часы сломанные. Надо поговорить с Эльвирой Павловной, пусть заберет их или хотя бы остановит. Матвей встал, поднял собаку, усадил ее на Федькину кровать. Не надо было покупать игрушку для порки, это же ужасная установка, чем он только думал? Разгребай теперь последствия… На секунду мелькнул соблазн не догонять Федьку. Наверняка ведь успокоится, сам вернется, даже извинится. Федька — самый удобный ребенок из всех. Но эту мысль тут же сменила тревога. Чем тише омут, тем крупнее черти, это все знают. А Федькиных чертей Матвей еще ни разу по-настоящему не видел и поэтому вдруг испугался. Кинулся в прихожую, хотел обуться, вспомнил, что Федька убежал босиком, и не стал заморачиваться. Пожалел он об этом уже на лестничной клетке: решил спускаться пешком — вдруг Федька прячется где-нибудь между этажами или в лоджии? — и обнаружил, что ступеньки все заплеваны. Но возвращаться назад было невозможно. Если Федька действительно затаился где-то неподалеку и ждет, что его найдут, как он отреагирует, поняв, что Матвей возвращается в квартиру? Федьки нигде не было. Спустившись на первый этаж, Матвей запоздало понял, что лестница ведет не только вниз, но и наверх, задрал голову и позвал: — Федя! Хоть бы выход на крышу был заперт. А толку, если на каждом этаже уродская лоджия? Прыгай сколько угодно. И угораздило же выбрать такую квартиру… Матвей вышел из подъезда, ступил на асфальт и тут же отдернул ногу: горячо. Огляделся, проклиная себя за то, что не обулся, перебежал на затененную часть двора и выдохнул. Тут асфальт не жегся, оставалось только смотреть под ноги, чтобы не наступить на битое стекло. Матвей усердно смотрел — и поэтому едва не налетел на Федьку, свернув в сторону детской площадки. — Федь, ты что? Федька стоял у живой изгороди, уткнувшись лицом в аккуратно подрезанные ветки, и до Матвея дошло: он сам себя поставил в угол. — Федь, прости. Федька на секунду обернулся и тут же снова ткнулся в изгородь. Матвей притянул его к себе и повторил: — Прости. По-дурацки получилось. Федька разревелся, и это было даже хорошо. Пусть лучше всё выльется наружу, чем будет копиться. — Я не хотел, — сказал Матвей. — Я дурак, что про тебя забыл. Простишь? Федька отчаянно замотал головой, и Матвей растерялся. — Не простишь? — Это ты меня не простишь, — с трудом выговорил Федька. — Да почему? — воскликнул Матвей. — За что? Инцидент с розеткой казался уже бесконечно далеким и незначительным по сравнению со сломанным Федькой. Розетку-то Матвей затолкал назад и посадил на скотч, а с живым человеком как быть? Матвей решил попытаться выудить ответ из самого Федьки. — Федь, я не понимаю. Что случилось? Почему ты так? Федька снова помотал головой. — Мне надо знать, — сказал Матвей, успокаивающе наглаживая Федькину макушку и представляя, как они смотрятся со стороны: оба босые, заросшие, еще и обнимаются. Как бы и вправду за сектантов не приняли. — Ты обиделся? — Это ты обиделся! — совсем по-детски воскликнул Федька. — Да почему? — растерялся Матвей и тут же понял. В Федькином понимании он настолько разозлился, что просто вычеркнул его из жизни, запер в спальне навсегда, лишил обеда, даже пороть побрезговал. — Федь, всё не так. Федьку снова затрясло от рыданий. Он тщетно хватал ртом воздух, и Матвею вдруг пришло в голову, что вот так реветь — ненормально, что дети унаследовали от Ани что-то нехорошее. Она тоже задыхалась и билась в истерике, а иногда и по полу каталась. Может, конечно, дети просто копируют ее поведение, но вдруг нет? Вдруг им всем по-хорошему надо к психиатру? Федька наконец чуть выровнял дыхание и всхлипнул: — Не ставь меня в угол. Матвей обнял его покрепче и пообещал, понимая, что рушит все законы педагогики: — Никогда больше.