ANGIAK

Отрывки из дневника Хезер Эванс — мой личный психолог. Она преследует меня почти с первых дней в этой школе. Психолог тут, конечно, не в диковинку. Учителя шутят, что атмосфера у нас такая душная, что им самим нужны психологи. И, честно говоря, я бы не удивился, если у Хезер тоже есть свой. Здесь половину учеников буквально принуждают «работать» с психологами. Видимо, в этой школе нет дел поважнее. И всё это — за счёт моего сна. А сократить больше нечего. Места для психолога в моём дне нет. Всё забито под завязку. Ну нет в моем графике дыр для психолога! Я знаю, что могу отказаться от её общества. Легко. Но я этого не делаю. Потому что Хезер… может быть. Я не уверен. Но предполагаю, она как-то связана с моей прошлой жизнью. Формально я мексиканец — по липовым документам. Но это меня мало тревожит. Здесь много таких — детей с туманным прошлым, чья личность под вопросом. Мне показалось, Хезер намекала на Питера. Возможно. Она говорила о человеке, который платит ей. Значит, ей платит не школа. Если учесть, что я — её единственный клиент (а может, пациент) в этой школе, всё выглядит логично. Хезер уверена в своей дальнейшей карьере. Значит, ей кто-то пообещал протекцию. Не знаю. Просто мысли. Может, глупость. А может, и нет. ----- Наверное, у меня что-то с гордостью. Я должен бы презирать Питера, отвернуться от него. Так сказал бы человек, у которого есть хоть кто-то близкий. У меня никого нет. Здесь я тоже одинок. По сути, здесь все одиноки. Дружба не поощряется — не запрещена, просто… не поощряется. Думаю, так руководству проще следить за дисциплиной. Здесь все только учатся. Моё имя — Эттвелл Тайлер. И, конечно, оно мне совсем не нравится. Думаю, у этого имени есть настоящий владелец. Просто сейчас я живу по его документам. Предполагаю, что сам Эттвелл покинул этот мир. Эттвелл Тайлер, прости меня. Я ненавижу Питера. И себя — за то, что я его внук. Для ненависти у меня есть причины. Но об этом потом. Здесь, но позже.

***

Хезер Эванс велела мне вести дневник. Иначе я бы никогда не стал писать всю эту ерунду. Она даже потратилась на пошлую книженцию сиреневого цвета. Проявила невероятную, чрезвычайную, просто-таки неимоверную милость и заботу о моём скудном бюджете. Всё больше склоняюсь к мысли: она на зарплате у Питера. Дневник я, конечно, завёл. Вот — сейчас в нём и пишу. )): Хезер, ты довольна? )): Хезер, ты всё равно ничего не поймёшь. Ta niu, že nič ne rozumiješ. Я пишу не для тебя — а может, как раз для тебя, но так, чтобы ты искала каждое слово. Чтобы злилась. Чтобы хотела понять — и не смогла. Я решил, что буду писать здесь на карпаторусском наречии. Если Питер относит себя к лемкам — народу, чья родина затерялась где-то на стыке границ Польши, Словакии и Украины, — значит, это и моя кровь тоже. ​Мне предложили поработать с носителем этого языка, учить их песни, и я не стал отказываться. Письмо смешанное будто из двух миров: немного кириллицы, немного латиницы. Даже тем, кто знает украинский или словацкий, трудно нас понять. Хезер — тем более. Я оставляю дневник на самом видном месте. Пусть лежит. Мне нечего скрывать. P.S. А вдруг она всё-таки найдёт словарь? Hezer Evans, ja znaju o tvym podłym zamyśli, že hočeš čytať moji zapysky! Uč jazyk. Теперь о школе. Свои первые дни в школе я помню плохо. Недостаток питания, холод и длительный стресс подорвали моё здоровье. А ещё — сотрясение мозга. Спасибо тебе, Лукас. И твоему синочку в карзиночке — Кевину — отдельный привет! Какое-то время я отлеживался под присмотром школьного доктора. Он диагностировал у меня посттравматический астенический синдром и решил, что нагрузку надо вводить постепенно. Говорил, моё тело истощено, а нервная система «на пределе». Иногда мне казалось, что это действительно правда. Когда мне позволили учиться— начались каникулы. В школе остались лишь те дети, которые не уехали домой. И те, кому нужно готовиться к выпускным экзаменам в следующем году. Меня никто не забрал. Уроков на каникулах не было, но все чем-то были заняты. Старшие усердно учились, младшие и средние бегали, играли в футбол, пели в школьном хоре. Я был занят абсолютно ничем. ----- Одним летним днем мистер Коллинз, отвечавший за наше воспитание, помог мне одеться. На мне была всё та же одежда, в которой я приехал — новую пообещали сшить только к началу учебного года. ​Я тогда был совсем мелким, и Коллинз нёс меня на руках, чтобы я не свалился с лестницы. Он доставил меня в класс, где дети занимались вокалом. ​Сначала он усадил меня за парту, но из-за неё торчали только мои уши — самого меня и видно-то не было. ​Коллинз на мгновение задумался, а потом просто посадил меня сверху на парту. Мне было всё равно. Я уставился на висевшую на стене картину и смотрел на неё до тех пор, пока он не унёс меня обратно. Так продолжалось четыре дня. А на пятый он не пришёл. Я решил, что должен сам спуститься в класс. Пришлось самому себя одевать. В классе я самостоятельно вскарабкался на парту и привычно принялся рассматривать картину на стене. Прошло ещё немного времени, наверное, несколько недель, и мистер Коллинз потянул меня в кабинет, где уже находились строгий мистер и леди — тоже довольно строгая. Леди неодобрительно посмотрела на меня и спросила, сколько мне лет. Я не знал. Не знаю. Она ответила за меня — сказала, что мне семь. Я спросил, зачем тогда спрашивала, если знает? Просто так, да? Потом вмешался строгий мистер. Он начал объяснять, что место, в котором я нахожусь, называется школа. Будто бы я не знал? Я что полный дурак? Говорил со мной, как с каким-то малоразвитым, честно. Рассказывал про саму школу. Оказывается, здесь учатся только способные дети. Если я буду худшим учеником, меня переведут в другую школу — туда, где программа для обычных, не самых умных. Я, конечно же, не хотел попасть в школу для тупых. Поэтому пообещал строгому мистеру, что буду учиться хорошо. Даже не стал в этом с ним спорить. Странно, но обещание я своё сдержал. А та суровая леди всё-таки соврала. Мне не было семь лет. Тем более — зим. Если бы я прожил семь зим, я бы их запомнил. Зимой холодно. Порой — голодно. Сначала я был самым отсталым учеником. И мне это совсем не нравилось. Потом потихоньку начал продвигаться вперёд. А к первой весне уже стал самым успешным мальчиком в классе. Ах да! В школе были только мальчики. Девочек не было вообще. Так как я хорошо осваивал школьную программу, мне позволили брать уроки игры на фортепиано. Были и другие инструменты: скрипка, барабан. Но мне больше всего понравилось фортепиано. Чёрные и белые клавиши — как шахматная доска. Красиво. Звуки фортепиано у меня ассоциируются с Питером. С тем домом. Моей детской комнатой. Миртом у окна. Счастьем и теплом. Имею ли я право помнить о доме? О Питере? Я решил, что иногда буду вспоминать, но тайком и нечасто. В моей комнате поставили акустическое пианино, чтобы я мог заниматься в любое свободное время. Преподаватели отмечали во мне талант. Но лично я больше люблю спорт. Он делает меня сильным. А слабым я быть не хочу. Спортивная акробатика — обязательна для всех. Остальное — на выбор. Я пожелал научиться драться. По-настоящему. Так, чтобы меня больше никто не посмел бить. Да, били нас в школе прилично. Мне по рукам попадало так, что потом несколько дней не мог играть. Но не стоит отклоняться от темы. Драться мне позволили, при условии, что я возьму ещё два дополнительных урока хореографии в неделю. Это уплотнило мой школьный график настолько, что я был занят с раннего утра и до девяти вечера. Каждый день, без выходных. Это, наверное, к лучшему. Мне было некогда думать о себе. В общем, в школе мне нравится. Здесь хорошо. Я стал выглядеть как все остальные ребята. Та же стрижка, такая же одежда. Только ростом был ниже всех. Мне сшили новый костюм три раза, пока в школу не поступили дети такие же, как я. Значит, мне либо меньше лет, либо я карлик. Школьный доктор сказал, что возраст можно определить по зубам и рентгеновским снимкам, но с небольшой погрешностью. Ну и к чёрту этот возраст? У Эттвелла Тайлера день рождения двадцать девятого февраля. Получается, один раз в четыре года я могу праздновать день рождения Эттвелла Тайлера. Ad multos annos, Эттвелл. Не забыть бы свечку не задуть. Мноґыї літа, малый. Мноґыї літа, сыночку. Счастья тебе, хоть чуточку[1]

***

Питер Стоит ли мне писать о Питере? Не знаю. У меня был лишь короткий эпизод общения с ним в школе. И то — через третье лицо. Об этом позже. По субботам младшие ученики под присмотром учителя пишут письма родным или друзьям. Это больше игра для развития каллиграфии, чем способ общения с близкими. Родных у меня нет. Старая обезьяна Питер не в счёт. Друзей тоже нет. Но писать надо. Я взял лист, набросал схему шахматной доски и сделал первый ход: c2–c4. Классическое Английское начало — гибкое, позиционное. Ход, который не рвётся вперёд, а зондирует пространство, берёт под контроль диагональ a2–g8, намечая будущее давление на центр без прямого вторжения. Медленный, выжидательный дебют. Я назвал его «ход тени». Учитель взглянул на письмо, довольно улыбнулся и сказал, что сам передаст его по назначению. ----- Эх, а как же адрес на конверте? Все же пишут адрес. Я тоже хочу заполнить конверт. Но одна макака меня слишком опасается. Он не желает, чтобы я его беспокоил даже письмами. Это настолько больно — когда тобой пренебрегают, — что хочется исчезнуть. Просто перестать быть. Суицид в интернате — это рутина. Тут постоянно кто-то режет себе вены или прыгает с лестницы. Говорят — из-за учёбы. Мне плевать, что они говорят. Пусть сначала перестанут нас бить. Хезер говорит, что в других школах так не делают. Не знаю, правда ли. Не верю уже ничему. )): Хезер? Ты туй? Она ся вчит с моїм учителем по словянскых діалектах. Думаю, скоро прийде. Пора вже учити китайскій. Я способный к языкам. А вот с людьми… то вже інша справа. Я отослал Питеру девять писем. Ответа не пришло ни одного. Мистер Новак, тот строгий мистер, предложил мне играть в шахматы с ним. Также — по субботней переписке. Я сам оформляю конверт. Новак не побоялся дать мне свой адрес. Мне нравится с ним переписываться. Я хочу убедить себя, что кому-то нужен. Наверное, не стоит так себе врать. У Новака есть свои дети. Вот кто ему нужен.

***

К сожалению, мои письма таки дошли до адресата. Была осень. Промозглая, невыносимая. Я помогал садовнику сажать колючие розы и весь измазался в грязи. Вид у меня был, мягко говоря, неряшливый. Я вдруг почувствовал на себе взгляд — чужой, пренебрежительный, недовольный. Этот человек ненавидел сам факт моего существования. Привет от Донованов? Так оно и было. Это был Симон. Облезлая немецкая овчарка — Симон. Я кое-как отряхнул одежду от грязи и подошёл. Симон протянул руку — ухоженную, чистую. Мне стало стыдно подавать свою в ответ. Мои руки не были такими, как у него. Когда я сажал розы, загнал под кожу немало колючек. Но хуже всего — накануне я получил десять ударов по рукам. Работа в саду была продолжением моего наказания. Симон сжал мою ладонь, не отпуская, внимательно рассмотрел. Не дурак — всё понял. Брезгливо поморщился. Мне стало стыдно. И противно. Симон предложил проехаться с ним. Ждать, пока я переоденусь, он не захотел. Пришлось ехать в чём был. Я боялся испачкать салон его машины. Садовник успел шепнуть, что у Симона очень дорогая машина. Мне всё равно — может себе дозволить. Немецкая овчарка — богатый: у него деньги на поводке бегают. Мы добрались до Лондона, немного прогулялись, потом Симон пригласил меня в ресторан. Я не смог ему отказать. Еда в школе скучная, почти несъедобная. Я особо не голодал, но иногда мне снилась нормальная еда. Я чувствовал неловкость из-за своей одежды. Она была не только грязная, но и старая — списанная, для работы в саду. Но моё положение совсем не такое, как у того же Кевина или его сестёр. Я не могу позволить себе капризничать. Симон расспросил меня о школе. Вспомнил свою. Рассказал, как ненавидел учиться и как издевался над учителями. Мы точно учились в разных школах. Я не хотел показаться голодным и старался не набрасываться на еду. Больше делал вид, чем ел. Глупая гордость. Игнорированная мною сладкая выпечка в высоком клёше потом ещё долго снилась. Я надеялся услышать хоть какие-то вести из дома. О Питере. Может, о Николасе. Но не стал спрашивать — Симон всё равно скажет только то, что посчитает нужным. Или что ему позволено. И он заговорил о «нём». Не прямо о Питере — нет. Речь шла о моем поведении и о моих письмах. Питер был недоволен. Тем, что я осмелился ему писать. — Это было нагло — писать ему, — сказал Симон. — Если тебе не отвечают на первое письмо, не стоит слать второе. Или в твоей школе не учат этикету? — Я не был уверен, что Питер вообще получает мои письма. Это как игра. К тому же я ничего не писал. Только шахматная доска, — оправдался я. — Я прошу больше не беспокоить моего клиента. Если ему будет нужно — он сам даст о себе знать. — Я уже понял, что писать не стоит, — ответил я грубо. — И того же требую для себя. Питеру тоже не надо давать о себе знать. — Это будешь решать не ты. У вас с ним разные ситуации. Пока ты на его содержании, а не он на твоём! Мерзко. Я встал из-за стола. Всё равно есть перехотелось. У меня не было ни карманных денег, чтобы оплатить проезд, ни уверенности, что я хорошо запомнил дорогу. Пешком — долго и холодно. Симон догнал меня на перекрестке и схватил за шею. Ему пришлось выскочить из ресторана, он даже не успел застегнуть пуговицы на пальто. Выглядел раздражённым, злобным — как будто я испортил ему не вечер, а жизнь. В машине он ударил меня по лицу. Я ударил в ответ. Он не принимает участие в моем воспитании, чтобы распускать руки. Симон молчал. Злился, но молчал. Я откинулся на спинку сиденья и впервые задумался. Питер полностью оплачивает моё существование. Если Питер откажется меня содержать, что будет? Я не знаю, что будет. Конечно, я верну Питеру всё, что он на меня потратил. Для этого нужно вырасти и получить образование. Симон возбуждённо дышал, ноздри раздувались. Уверен, он хотел увидеть в моих глазах раскаяние. Что ж, получай! Я каюсь! — Передай Питеру, что я понял: поступил плохо, когда напомнил о себе своими письмами. Передай, что я очень благодарен ему за заботу. И обязательно скажи — я верну ему долг. До последней платёжки. — Чёрт побери этого щенка! — выругался Симон. — Так ничего и не понял… Я хотел добиться от тебя послушания. Покорности. Питеру не нужны твои деньги. — А мне — его. У меня есть выбор? Бесплатный интернат? Приют? Приёмную семью я точно не хотел. Своей хватило. — Не обольщайся… Симон остановил машину и лично пристегнул меня ремнём безопасности. — Говорят, никому не нужные дети быстро взрослеют. Ты умный не по годам, — его голос вдруг стал мягче. Симон — добренький? Ха-ха! Он предложил заехать в кондитерскую и выбрать всё, что захочу. Нет уж. Не собираюсь увеличивать сумму своего долга. — Благодарю, но нет. Не хочу, чтобы законные дети Лукаса недосчитались своего наследства — на сумму кондитерских изделий.

***

Первая работа Первые деньги у меня появились через три года после поступления в школу. Студии дубляжа требовался ребёнок — с высоким голосом, устойчивым произношением и знанием иностранных языков. Я подошёл. Были дублёрские смены, иногда по три часа. Я не жаловался. Платили сдельно — от количества чистовых минут: от 15 до 20 долларов за минуту итогового материала. Всё официально: по юниорскому контракту, через агентство. Доход облагался налогом, но мне оформили вычет, как несовершеннолетнему. Каждый платёж шёл на мой именной счёт с ограниченным доступом. Работа велась с письменного разрешения назначенного опекуна и под контролем школьного куратора. В отличие от домашних детей, я был удобный: пунктуальный, некапризный, в работе не зацикливался на эмоциях. Школа позволила работать, если не упадёт успеваемость. Я знал — не упадёт. Мистер Новак, преподаватель экономики, объяснил, как лучше планировать выплаты Питеру. Он показал, как работают банковские инструменты, что такое ставка рефинансирования и как не попасть в ловушку постоянной реструктуризации. Мы рассчитали дифференцированный график возврата долга — с учётом инфляции и возможных перерывов в доходе. Каждый месяц я откладываю фиксированный процент, отдельно — подушку на форс-мажор. Новак сказал, что я совершаю глупость. Что эти деньги нужны мне самому. Именно сейчас — чтобы хорошо питаться, покупать предметы гигиены, очки, оплачивать транспорт. Чтобы не зависеть от доброй воли. У Питера всё есть. Он не последние за меня платил. Но я хочу свободы. Свободы от Питера. )): Вот видишь, Хезер. Ты уж и ґвариш моїм діалектом. Теперь можешь читать мои тайны. Значит, у меня уже нет ничого своего.

***

Дисциплина В школе она железная. Как её поддерживают? Всё так же. Физические наказания в государственных школах Великобритании официально запретили в 1986 году. В частных — позже. Формально — нельзя. На деле — смотря где. Моя школа — закрытая, старая, с уставом времён королевы Виктории. Никто ничего не скажет, если ученик выходит с занятий с покрасневшими руками. Родители, а чаще — опекуны, подписывали согласие на «традиционную дисциплину». Считается, это во благо. Я быстро понял: прилежание — это условие. Учись, не спорь, держи спину прямо — и тебя не тронут. Аспид Главное — не попадаться ему на глаза. У него есть имя. Человеческое. Но мне противно его называть. В его взгляде что-то до боли знакомое. Я уже видел это. Кевин. И тот, от кого я сбежал. Теперь он. Это один и тот же змей, только с разными лицами. Три головы. Один яд. Аспид. Мерзкое порождение древней тьмы. Сатана. Его имя само — проклятие. Он шепчет через них. Смотрит их глазами. Иногда мне кажется, что это и не люди вовсе. Или… может быть, я схожу с ума. Я себе пообещал не говорить плохо о Кевине. Он законный внук моего благодетеля. Это его наследство я проедаю в школе. Я не имею права. Тошнота поднимается в горле всякий раз, когда Аспид проходит мимо. Он — не просто жестокий. Он умеет делать это так, что никто не поверит. Учителя, родители, попечители — даже те, кто по долгу службы должен распознавать фальшь: копы, социальные работники, вся праведная братия. Почему никто не задается вопросом, как так вышло, что в этом году уже третий ученик упал с лестницы? Почему ночью — снова «несчастный случай» на бельевом карнизе? )): Хезер. Ты думаєш, у меня депресія? Та, може, й так. Хто я такий, аби сперечатися з панянков з дипломом і трьома смайликами: (:(: ( Ты кажеш: «тоби ся здає» — ну то, певно, ся здає. Нам завше щось здається. Спасибо, Хезер. Твоя діагностика — як теплий плєд на зиму.))[2]

***

На момент написания этого фрагмента, я уже пять лет сижу в этой школе. Со мной тяжело? Да, я знаю. Но это не моя проблема. Я давно прошёл всю программу. Теперь ко мне таскаются университетские преподы, потому что школьные уже сдулись. Говорят, я высосал у них все знания. Смешно. Новак жалуется, что я обхожусь школе дороже, чем стоила та подачка, которую когда-то внёс мой дед за моё обучение. В этом весь Питер — старая обезьяна знает свою выгоду. Я и ещё двое. Те тоже перегнали программу. Между нами — война. Настоящая. Стоит нам встретиться в слепой зоне, где нет камер — летят кулаки. Они драться не умеют, но лезут. А я умею. Потому что, занимаюсь спортом. Я неплохо дерусь. Не самый техничный, зато врождённо сильный. И я зарабатываю на этом. Детские бои без правил. Ты не в теме, Хезер? Знаешь, как это модно. Богатые уроды платят за зрелище. Им нравится смотреть, как дети калечат друг друга. Детская жестокость — их извращённый кайф. Незаконно? Мне плевать. Мне нужны деньги. Деньги — это не игрушки. Это Свобода. )): Хезер?

***

18.10.2007 Сегодня я целый день упражнялся на фортепиано. Со мной больше никто не занимается. Я некомфортный ученик. Задаю неудобные вопросы. Новак сказал, у меня переходный возраст и характер портится. Но мне кажется, ещё рано для переходного возраста. Я знаю, мой фактический возраст не такой как в документах Эттвелла. Это трудно объяснить, но чувствуется. Наверное, и правда, у меня раннее половое созревание. От этого становится не по себе. Как будто внутри что-то не так, а объяснить нельзя. И это не проходит. )): Хезер, как твой муж? Прости. Я знаю, что у тебя его нет. Зато ты полиглот — выучила не нужный тебе язык. Или всё-таки на зарплате у моего богатого родственника, язык пригодится? )): Хезер… а что делать с поллюциями? Ты тоже скажешь — не думай об этом? А если не получается? Как же задолбали эти чёртовы камеры. Меня раздражает видеонаблюдение. Камеры повсюду: в классах, спортзалах, коридорах, у меня над кроватью. Везде. Я осмотрел стены у себя в ванной. Вроде пока чисто. )): Нервничаешь, Хезер? Я тебя видел сегодня в соборе. Что такое ПМС?

***

Давно не писал. Это больше не имеет смысла. Я не в школе. Хезер больше рядом нет. Но потребность что-то написать осталось. За время работы с Хезер у меня выработалось чувство долга. Не хочу об этом писать. Не могу не писать. Сегодня двадцать пятое марта. А случилось всё накануне Рождества. Наш хор, как всегда в предпраздничные дни выступал в одном старом кафедральном соборе. Публика была достопочтенная, родовитая. Я не понимаю странного желания высокопоставленных людей смотреть, как поют подростки. Эти люди — извращенцы. И наши хормейстеры — тоже. Как и те, что в сутанах. Уроды используют детей. Если родным плевать, почему бы не воспользоваться? Я никогда не участвовал в церковных таинствах. Не исповедовался. Не причащался. Думаю, Питер где-то в договоре прописал минимальное вмешательство церкви в моё воспитание. Поэтому эти гады шарахались от меня, как чёрт от ладана. Всё моё взаимодействие с ними ограничивалось хором и изучением догм. И то — больше как академический предмет. Господам нравится хор. Особенно — мальчики. В тот вечер я позволил себе своеволие. Традиционно мы исполняли Jingle Bells. Я же спел свою партию не на английском, а оригинал. Леонтовича. Щедрик. Да, поступил глупо. Какие же перекошенные лица были у тех господ… Так я попал к Аспиду. Меня отправили к нему для разговора. Каким-то образом этих разговоров я избегал пять лет. Уже счастливчик. Аспид, я уверен, ждал этого. Выжидал, когда я споткнусь, оступлюсь, сделаю ошибку. У него ко мне что-то личное. Он ненавидел меня особенно — не так, как остальных. Даже сейчас я не могу понять причину такого неприятия. Если бы я не оскандалился публично, меня бы не тронули. Мне обещали, что если я поговорю с Аспидом, то меня оставят в школе. Но, наверное, никто не ожидал, что после того разговора останутся такие следы… Школу мне пришлось покинуть. Насколько избитый ученик вызывал бы кучу вопросов. Формально я всё ещё числюсь там — и, наверное, буду числиться до самого выпуска, если доживу. Но физически меня там больше нет. Теперь я учусь дистанционно. Школа обязалась присылать ко мне преподавателей — они не хотят скандала. Думаю, я слишком дорого обхожусь школе. От меня она точно не получила выгоду. Это радует. После того, что со мной случилось в подвале с Аспидом, всё остальное кажется уже не таким уж ужасным. Ерунда

***

Мой новый опекун — Рашид ибн Хайдар. Он шейх. Богатый? Не все шейхи богаты — они разные. Но ибн Хайдар имеет миллиарды. Я не знаю, как к нему попал. Случайно ли? У Рашида не получается с детьми, и он хотел взять кого-то под опеку. Но по странному стечению обстоятельств он выпускник моей школы. И если бы я пожелал распутать ниточку ибн Хайдара, то, наверное, удивился бы. Но я этого не делаю. Я не хочу узнать то, что не надо. Да и сейчас я слишком истощен, чтобы доискиваться до правды. Я хотел себе другое имя? Не нравилось прежнее? Получил. А правильно было — не хотеть. Симон предупреждал. Ах да, мне пришлось принять ислам. Мусульманин я так себе — липовый. Но обрезанный по настоящему. Не рассчитывал, что будет так больно. Да ещё и в такую жару. Теперь постигаю арабскую культуру. АльхамдулиЛлах

***

Проклятый Аспид. У меня переломаны пальцы и руки, плюсневые кости на обеих ногах. Всё тело было в синяках, от шеи до пят, опухшее, синее. Боль стояла в каждой клетке, я не мог спать, не мог думать. Я его убью. (густо зачёркнуто) Обязательно. Оставить в школе меня не могли. Но экзамены я буду сдавать там. Всего лишь семь часов лёту. Но учиться буду здесь. Теперь я знаю, что такое Восток. АузубиЛлях (да убережёт Аллах нас от этого). На Востоке чужаку улыбаются… пока не настанет вечер… Мой наставник и опекун — существо непредсказуемое. Чёртов кафир. Велел меня высечь за то, что отказался играть на фортепиано. На конюшне. Мерзкий, хитрый Иблис. Дахил — моё новое имя. Значит: пришелец, чужак. Всё правильно. Так решил мой опекун. Интересно, это имя надолго? Может, навсегда? Дахил ибн Рашид Аль Сафари. Хоть кто-то. Но кто же я?

***

Рашид, конечно же, сам кафир, но давит на меня через религию сверх всякой меры. Вдобавок к основной нагрузке я должен ещё и изучать Коран. ​Рашиду не пришлось долго меня уговаривать. ​И не пришлось отправлять меня на конюшню — он высек меня лично. Прямо на месте. Сказал: «Ты меня серьёзно вывел». Нет, он не садист. У него нет этого жуткого взгляда. Его лицо — как у палача после долгой смены: равнодушное, усталое. Он ломает не из желания. Ему противно бить. Но он бьёт. И рука у него тяжёлая. После неё кожа горит.

***

Кафир официально взял надо мной опекунство. Усыновить меня, по их законам, он не может. Был бы я девчонкой — другое дело. Так сказал Рашид. Детей у него нет. Жёны есть. Много. То есть — дети рождаются, но нежизнеспособные. Говорят – инбридинг. Слишком много общих предков у Рашида с его жёнами. Когда повзрослею, разберусь, как это работает. Рашид оказался не таким уж плохим. Если не трогать религию и его принципы — с ним можно жить. Мы учились в одной школе, и он тоже имел дело с Аспидом. Он помог мне наладить учебный процесс. Времени уделял немного, но дал возможность увидеть мир. Однажды он спросил: «Куда бы ты хотел поехать?» Я был не в духе и ответил: «В Антарктиду. Хочу увидеть пингвинов». ​Рашид не любит пустых слов. ​И вот, после утомительного перелёта, мы — я, он и Рахмон — стоим на ледяном берегу и смотрим на этих самых пингвинов. ​Полное разочарование. Пингвины в природе совсем не такие, как на картинках. Засранцы. ​Потом были ещё прогулки по пустыне. Курорты. Но то первое разочарование я запомнил навсегда. ​С Рашидом я ладил. Но по-настоящему легко мне было только с Рахмоном. Он работает на Рашида. Или вместе с ним — я не знаю, как правильно это назвать. ​У Рашида много женщин, но именно с Рахмоном… я не понимаю. Даже не знаю, возможно ли подобное. Мне стыдно за свои подозрения. В Коране это запрещено. Это харам. ​Но я видел, как он смотрел на него. Смотрел тогда, когда думал, что никто не видит. ​Я слышал, как он произнес его имя — тихо, будто что-то глубоко свое. И видел, как Рахмон отвел глаза. Что ещё я хочу сказать. Мне нужно быть осторожным! Питер как-то связан з Хайдарами. С Рашидом, с его старым отцом. Это плохо. Я подозреваю сговор. Или так совпало?

***

Самое удивительное, что при всём богатстве Рашид заставил меня работать. При этом, он на своих павлинов выкладывает больше денег, чем тратит на меня. Признаюсь, работать я сам изъявил желание. Мне неоткуда было пополнять свой счёт, а на озвучку меня больше не приглашали. Участвовать в детских боях я тоже не мог — после того избиения здоровье всё ещё не восстановилось. Но теперь я верю, что окрепну. Маленькие деньги очень тяжело даются. Я решил пока повременить с выплатой долга Питеру. И правда, эти деньги для него не жизненно необходимые. Нужно забыть о гордости, когда знаешь своё происхождение.

***

Рахмон считает, что мне стоит идти в медицину. Интересно, откуда такие выводы? ​Я уже был зачислен в университет в Англии. Всё было оформлено, жильё куплено. Но Рашид в одночасье изменил решение. Я не знаю, что на него нашло, — он ничего не объяснил. У меня странное чувство, будто меня проиграли в карты. Хотя никаких доказательств у меня нет. ​В моём положении ломаться нельзя. ​За мою учёбу платит сеть клиник, которую контролирует Рашид. Он платит — он и решает. ​Пока ещё не свобода.