ANGIAK

Вечерело. У большого панорамного окна стояли двое. Старший, Рахмон, был темноволос и ухожен, в его чертах гармонично сочеталось восточное и европейское — это придавало ему ту редкую, обворожительную красоту, которая притягивает взгляд. Младший, совсем ещё подросток, напоминал породистого жеребёнка — изящного, нервного, будто застывшего на пороге превращения в дикого, прекрасного мустанга. — Любишь Лондон, Дахил? — тихо спросил Рахмон, глядя вниз, на шумную улицу. Подросток кивнул, не отвлекаясь от суеты за стеклом. Внизу бежали огни, сверкали витрины. Город жил своей жизнью. В глазах Дахила отражался свет — и тихий, настойчивый страх. — Не знаю, что заставило его передумать, — Рахмон говорил медленно, всё ещё глядя в окно. Почти полгода он потратил на поиски этих апартаментов, на покупку и меблировку. Искал в подходящем районе, чтобы Дахилу было удобно добираться до кампуса. Но внезапная перемена в настроении Рашида изменила всё. Дахил, с виду совсем ещё ребёнок — хоть по документам ему уже девятнадцать, — вдруг стал спешно готовить документы и договариваться о переводе в University of Alberta, на факультет медицины и стоматологии, один из лучших исследовательских медицинских центров Канады. И почти сразу пришло предварительное подтверждение: условное зачисление. Этого было достаточно, чтобы он начал собирать вещи. — Я всё-таки сомневаюсь, — мягко сказал Рахмон после паузы. — Не уверен, что ты справишься один. Ты... не приспособлен. Пока что. Кратковременно — да, ты вытянешь. Но жить по-настоящему — это совсем другое. — Я боюсь не этого, — наконец сказал Дахил, и только тогда отвёл взгляд от суеты за стеклом. — Я боюсь встретить его. А так — мне подходит. Даже лучше. Мне нравится, что в этой школе акцент на инновационные подходы в медицине, как я и хотел. Но ведь это не просто совпадение, да? Та же страна. Тот же город. Больше всего я не хочу его видеть. Питера. Скажи, что это случайность, Рахмон. — Канада — страна большая, — уклончиво ответил Рахмон. Он не верил в случайности. Но сейчас мальчишку нужно было успокоить. Дахил провёл рукой по светлым волосам, и рукав его рубашки чуть задрался, обнажив грубый, неаккуратно зашитый шрам, тянущийся от основания мизинца вверх, теряясь под тканью. Рахмон невольно содрогнулся. Он всё ещё не мог привыкнуть к этому несоответствию — красивая, изящная рука и этот розовеющий след. — Почему ты его не удалишь, Дахил? Парень смутился, опустил рукав. — Ты же избавился от шрама на виске… Ты так тщательно возвращал нормальный вид своим поломанным рукам и ногам. А ведь там ногтей почти не осталось! Почему ты так безразличен к этому? — Я не хочу больше, чтобы ко мне прикасались, — пробормотал Дахил. — Этот шрам — последнее, что Он должен был видеть. Этого достаточно. Теперь тебе всё понятно? — Есть что-то, что ты должен мне рассказать? Или ты подождёшь, пока станет поздно? — голос Рахмона звучал глухо, тревожно. Дахил покачал головой. Он не хотел говорить. Может быть, позже. Когда перестанет болеть. — Я знаю, ты недавно уже был в Лондоне. Хотя сказал, что ездил в Эр-Рияд… – заметил Рахмон. — Уверяю, Дахил Сафари был в Эр-Рияде, — заученно отчеканил Дахил. – Посетил всемирную выставку медицинского оборудования и технологий. Остановился в отеле Ритц-Карлтон. Как положено — безналичный расчёт, можешь проверить. А кто был в Лондоне, не знаю, Вероятно очень похожий на него человек. Двойник! — Хочу верить, ты понимаешь, во что ввязался. Всё-таки стоило бы довериться Рашиду. Он умеет красиво прятать концы в воду — не так грубо, как вестерны, а с восточным изяществом. — Ты ему доверился, — Дахил, с тонким намёком уставился на шею Рахмона, где красовался расплывшийся зеленоватый синяк. — Я же буду решать свои проблемы самостоятельно. — Надеюсь, ты всё сделал правильно, — вздохнул Рахмон. Внимание парней привлекла цокающая маленькими коготками по полу болонка Рахмона. Она была такая же ухоженная и дорогая, как её хозяин. Болонке срочно понадобилось внимание, и она требовательно уставилась глазками на Дахила. Пришлось брать собачонку на руки и переместиться на диван. Рахмон неохотно отвлёкся от улицы и, помедлив, устроился рядом с Дахилом. — Почему ты его не бросишь? — жёстко спросил Дахил. — Если что, то у него красуется такое же украшение, — Рахмон улыбнулся и указал рукой на область в районе уха: — Рашид стареет, а я уже не тот мальчик, которого можно бить. Это ты в его глазах ребёнок, о котором надо заботиться. А меня в твоём возрасте он нещадно драл. Я никогда не был для него ребёнком, но я ему благодарен. Если бы не он, то, без сомнений, я бы не дожил до своего возраста. Рахмон провёл ладонями по лицу, словно прячась от плохих мыслей, и продолжил: — У нас всё началось с насилия. Я тогда не понимал его язык, а он мой знал… Я был настолько глуп, что не сразу догадался, чего от меня хотят. Пытался вырваться, но Азад... ты же знаешь какой крутой характер у нашего главы охраны — схватил меня за горло и просто немного подержал. Этого хватило. Я больше не сопротивлялся. — Чёрт… — прошептал Дахил, прижимая к себе болонку. — А потом… я к нему привязался. Уже сам его хотел. Я думал, наигравшись Рашид выбросит меня и забудет, как, наверное, делал с другими. Но он не отпустил. Он не позволил мне уйти. Какое-то время я жил под охраной в том же доме. А потом он вывез меня в Европу. Мы были тайными любовниками. Через три года я переехал к нему. У него много жён, но ни одну он не ревнует так, как меня. Для него они — безлики. Когда появился ты, Рашид поручил мне присматривать за тобой. И вот тогда я по-настоящему узнал, что такое ревность. Рояль за миллион, преподаватели с безумными гонорарами, подарки, комфорт — у тебя всё это было. Но всё равно… я тебя полюбил. И Рашид тоже. Он обожает свою роль — опекуна. И, на удивление, опекун из него получился хороший. Но и ты — подарок. Дахил посмотрел на собеседника. Кажется, тот напоследок, перед самым прощанием, решил выговориться. — Я догадывался, Рахмон. Он ни на кого так не смотрит, как на тебя. Скажу честно — вы оба сильно рискуете. Всё это может плохо закончиться. — Я тоже боюсь. Но кто посмеет обвинить нас в гомосексуализме? Ты же знаешь, что бывает с теми, кто клевещет напрасно. — Всё равно, прошу тебя… будь осторожен, — тихо попросил Дахил. — Знаешь, что самое ужасное? — Рахмон горько усмехнулся. — Я подозреваю, что в этом была замешана моя мать. После смерти отца её выдали за его старшего брата. Мне и до того жилось паскудно, а в чужом доме стало совсем хреново. Мать поначалу тоже страдала. А потом – привыкла. Ей даже понравился новый муж. От меня они избавились вместе. Может, и продали. Рашид не говорит, как я оказался у него. Жалеет. — Ты знаешь… а я был бы счастлив любой, даже такой матери. Лю-бо-й! — подчеркнул Дахил. — Сколько моей мамочке пришлось пережить, когда она меня рожала. Я знаю, я ей сделал слишком больно. Может, поэтому она не хотела меня... Дахил отдал брыкающуюся болонку Рахмону, поднялся с дивана и начал нервно, как будто не находя себе места, расхаживать по комнате. Он остановился возле рояля, погладил рукой его крышку, аккуратно приподнял — и тут же опустил. Рахмон залюбовался своим воспитанником. Всё-таки хорошо, что он настоял на его занятиях хореографией. Мальчишка больше тянулся к грубым видам спорта, хотел драться. Теперь, смотря в зеркало, Дахил обязан быть благодарным своему воспитателю. Даже небрежные движения выдают в нём танцора. Прекрасное тело дышит грацией: вытянутая шея, идеальная линия спины, плоский живот, выпуклые ягодицы, длинные, гибкие ноги. В нём есть что-то вызывающе беззащитное и наглое одновременно. Он создан, чтобы на него смотрели. Рашид, правда, убеждён: дело вовсе не в хореографии. Это гены. Мальчик вытащил счастливый билет в капризной лотерее. — Что ты знаешь о своей матери? – спросил Рахмон. — Почти ничего, — Дахил крутнулся на винтовом стуле, потом оттолкнулся ногами и, раскачиваясь, подъехал к Рахмону. — Я не уверен, что это было на самом деле. Может, мне всё это просто снилось. Мои воспоминания странные — будто склеены из кусочков. У меня была комната в подвале. Там было окно высоко, почти под потолком. Иногда я видел мимо идущие ноги — чужие ботинки, каблуки, подошвы. Помню Его. Он часто сердился. Его боялись… или уважали? Не знаю. Иногда он брал меня на руки и качал. Он учил меня играть на рояле: брал мои пальцы и нажимал ими на клавиши. Мне нравились те моменты. За мной ухаживала няня, а за другими детьми — их мамы. Их было много. Я знал, что они ему родные. А я — нет. Может, я жил в доме мормонов? Или это была какая-то секта? Однажды, Он показал мне шкатулку. Там лежала большая игла — как у сапожников, толстая, изогнутая, ржавая на кончике. Он сказал, что её передала моя мать. Она велела няне воткнуть мне её в голову. В мягкое место. Его называют fonticulus (родничок). Если туда воткнуть иглу, не будет видимых следов, как при удушении или внешних травмах. Это позволит объяснить смерть внезапной. Ранее такое практиковалось или по чисто утилитарным соображениям, или в контексте болезненных представлений о "дефективности" ребенка – как в моём случае. Возможно, мою гетерохромию сочли за уродство. Он не позволил! — Дахил тяжело выдохнул, будто с усилием выталкивая воздух. — Сказал, что мои глаза… То есть моя гетерохромия меня спасла. Он подумал, что это какой-то божественный знак. Божественный. Он не дал няне сделать это. Хотя, может, не стоило мешать моей матери… избавиться от меня? Дахил подошёл к самой грустной части своего повествования. Его голос стал тише, почти шепчущим: — Однажды я сидел у себя в комнате и услышал, как кто-то нажимает ручку входной двери. Чуть приоткрывает… совсем немного. А потом аккуратно закрывает и громко отпускает ручку. Потом я услышал лёгкие, нервные, удаляющиеся шаги. Я знаю, что это была она. Не спрашивай, почему я так решил. Может, я всё путаю. Но потом была ссора. Это был её голос. И его. А потом — она шла мимо моего окна. Я видел её ноги в зелёных туфлях на тонких каблуках и такого же цвета подол её платья. Я помню это отчётливо — настолько сильно врезалось в память. Это было летом. А когда пожелтела трава, я вдруг почувствовал, как у меня внутри что-то оборвалось. Как будто исчезла та тоненькая нить, которая всегда связывала нас. И тогда я понял: её больше нет в этом мире. Уже темнело. У Рахмона начался приступ мигрени. С ним такое часто случалось. Он ладонями потёр виски. – Что-то подобное я чувствовал, когда отца не стало. Всё точно так, как ты описал, — Рахмон подошёл к столу и налил себе воды из кувшина, чтобы запить таблетку. — Дахил, если у тебя есть сомнения, лучше остановись сейчас. У тебя стыковка в Исландии, в Кефлавике. Я предусмотрел всё: забронирован номер в "Base Hotel" рядом с аэропортом. Перерыв между рейсами — восемь часов. Этого достаточно, чтобы принять решение. Если решишь не лететь в Эдмонтон — скажи. Я помогу тебе уехать. Деньги, новые документы – всё будет. Позже, я уже не смогу тебе помочь. Не обманывайся — для Рашида и Питера ты всего лишь разменная монета. Дахил поморщился от напряжения, задумавшись. Менять решения он не любил. В целом Канада его устраивала — при одном условии: если он никогда не столкнётся там с Питером. Пусть тот не лезет. Тогда всё будет нормально.