ANGIAK

— Я слишком феминный? Да? Скажи, что со мной не так? — Дахил стоял перед зеркалом в ванной и переговаривался с Джозефом. — С чего ты взял? — Почему мужчины пялятся на мой зад? Я что, похож на женщину? Мало того что смотрят — ещё и шлёпают. Женщины — реже. Но тоже. — Дахил не хвастался, не изображал из себя жертву — его действительно задевало чужое внимание. Притворство не было частью его натуры. Джозеф остановился в дверях ванной: такой Дахил его и трогал, и забавлял. На нём были только джинсы, и те сползли, оголив так любимые Джозефом ямочки на пояснице. — Отличный зад. Мне тоже нравится на него смотреть, — усмехнулся Джозеф. — А если серьёзно — не заморачивайся. Если на тебя смотрят — смотри в ответ. Пусть неловко станет тому, кто смотрит. — Ты не понимаешь, Джозеф, — сказал Дахил с досадой. — Это может плохо закончиться. Вчера вечером, во время ночной смены, я вышел в магазин. А когда возвращался обратно, за мной увязался какой-то мужчина. Я, как ты и говорил, не стал обращать внимания. Но когда мы проходили через парковку, он набросился на меня. Я, конечно, дал отпор — меня Азад тренировал. Но если так будет продолжаться, я не смогу закончить медицинскую школу. Меня депортируют. Тот человек потерял сознание. Меня обвинят в нападении? Да, Джозеф? — Почему должны обвинить тебя, если это была самооборона? — Я не знаю… Мне так противно. Он трогал меня. Я до сих пор не могу отмыться. Зачем они это делают? ​— Потому что ты не похож на того, кто может дать отпор. Но послушай, — Джозеф подошел ближе, заглядывая Дахилу в глаза. — Ты ведь проверил у него пульс? Ты же не бросил его там просто так? ​Дахил на мгновение замер, восстанавливая в памяти детали той стычки. ​— Да… На сонной артерии. Пульс был частый, но ритмичный. Он просто отключился. ​— Вот видишь, — Джозеф облегченно выдохнул. — Ты оценил состояние, убедился, что его жизни ничего не угрожает, и только тогда ушел. В чем тогда проблема? Это чистая самооборона. Никто не обвинит тебя в нападении за то, что ты не позволил себя изнасиловать. Дахил, хоть и обладал нежными чертами лица, ничуть не походил на женщину. С виду — обычный школьник, просто природа обошлась с ним мягко. Он взрослел красиво: без прыщей, сутулой спины или жирных волос. Всё в нём менялось плавно, гармонично как будто само время подстраивалось под его ритм. Будто высшие силы решили компенсировать ему тяжёлое детство вот таким даром. Но привлекательная внешность приносила не радость, а лишние хлопоты — привлекала ненужное внимание, провоцировала зависть, создавалась проблемы. Это были и неприличные предложения от незнакомцев, и завистливые взгляды сокурсников, и постоянные выпады Уилла. Уилл ревновал. Конечно, красивый Дахил нравился девушкам. Но в его графике просто не было места для свиданий. В аудиториях и лабораториях из-за бешеного темпа учёбы все казались Дахилу одинаковыми — бесполыми, измотанными тенями, которые он едва замечал. Кафе и студенческие вечеринки он игнорировал, считая их пустой тратой времени. Разве что спортзал — но и туда он ходил тренироваться, а не заводить знакомства. Джозеф видел в своём соседе то, чего не замечали другие. В Дахиле была какая-то сила — не только физическая, позволившая ему вырубить взрослого мужчину, но и внутренняя, почти нечеловеческая целеустремлённость. Ничего не давалось Дахилу легко. Джозеф видел огромный труд, стоящий за измученным лицом с тёмными кругами под глазами. Джозеф уважал его за терпение, трудолюбие, за волю к жизни. Но рядом с собой он предпочитал видеть Уилла — более понятного, менее проблемного, того, кто был ближе по возрасту и, пожалуй, более раскрепощённого сексуально. Хотя, конечно, то, что случилось между ними в ванной, было сложно отрицать — это не было связано с алкоголем. Джозеф чувствовал, что Дахил его хотел. И он тоже этого хотел. Прошло больше двух месяцев, но поговорить об этом, расставить всё по местам, они так и не решились. Дахил в глубине души отрицал своё влечение к мужчине. Более того — испытывал странный, почти иррациональный для будущего врача, стыд. Он стыдился того, что в первый раз всё случилось так быстро. Злился, что не смог продержаться хоть немного дольше. Джозеф тоже испытывал стыд, но другого рода. Он считал, что сексуально покусился на ребенка. Он не видел в Дахиле взрослого. Чувствовал себя мерзко, чуть ли не педофилом. Дахил вышел из ванной в домашней одежде. Джозеф сидел на своей кровати и безуспешно пытался оживить телефон. — Проблемы? — спросил Дахил. — Как видишь, — грустно вздохнул Джозеф.— Надеялся, что доживу с ним до конца семестра. Сейчас лишние траты совсем ни к чему. — Можешь взять мой. Мне он всё равно не нужен, — спокойно предложил Дахил. — Почему не нужен? — Я ни разу с него не звонил. Для учёбы и дел с банком мне хватает iPad и ноутбука. Бери, не жалко. Джозеф никак не мог понять, как можно обходиться без телефона. Его сосед действительно был странным. Он не просто был одинок — он, казалось, сознательно избегал людей. — У тебя обязательно появятся те, кому ты захочешь позвонить, — соврал Джозеф. Он сам в это не верил. — Когда появятся — куплю новый, — спокойно ответил Дахил. Джозеф задумался: телефон ему действительно был нужен. Дахил своим не пользовался даже для того, чтобы посмотреть время. Джозеф не видел причин отказываться от подарка — он был не в том положении, чтобы демонстрировать гордость. — Я возьму. Но при одном условии: ты не будешь сбегать, когда приходит Агнес. В последнее время ты так поступаешь. — Потому что она пытается меня накормить, — пожаловался Дахил. — Это доставляет мне определённые неудобства. — Тебе не нравится, как готовит Агнес? — удивился Джозеф. — Мне нравится, как она готовит. Мне не нравится, что я объедаю женщину. — Тогда так, — предложил Джозеф, — я принимаю твою помощь, а ты не отказываешься от еды моей мамы. Договорились, Дахил? Агнес прекрасно готовит. А ты питаешься отвратительно. Дахил хотел согласиться. Дело было не в еде — он привык себя ограничивать. Дело было в обществе Агнес. Он в ней нуждался. — Ладно. Я подстрою свой рабочий график, чтобы быть свободным по субботам утром. Именно по субботам Агнес приходит чаще всего. Джозеф погасил свет. Дахил не спал. Он ворочался с боку на бок, вздыхал, а потом заговорил: ​— Почему ты не хочешь попробовать получить стипендию или грант? Это бы упростило тебе жизнь. И Агнес тоже было бы легче, — сказал Дахил. ​— А ты почему не подаёшь? ​— Потому что я не гражданин. Таких, как я, в стипендиальных списках просто нет. ​— Я даже не знаю… — Джозеф вздохнул. — Всегда удивляюсь, как я вообще до сих пор здесь. Учёба точно не для бедных. Материальная база… Один микроскоп — от десяти тысяч. Я этим пользуюсь, и как-то неловко просить. Но, думаю, смогу продержаться ещё два года, а потом, может, будет легче. ​Он повернулся лицом к стене и натянул одеяло на голову. Но Дахил не унимался. — И всё же тебе стоит быть настойчивее, — упрямо сказал он. — Тебе нужна серьёзная научная работа, чтобы фонды сами захотели дать тебе деньги. И у меня есть идея по твоей специальности. ​— Ладно, — Джозеф откинул край одеяла и повернулся к соседу. — Рассказывай. ​— Мне в руки попал уникальный архив одной старой потомственной повитухи с Ближнего Востока. Наследники, которые отдали мне эти дневники, даже не поняли их ценности. Эта женщина десятилетиями вела подробнейшие записи — фиксировала всё, от времени схваток до способов купирования боли без единого грамма химии. Она сравнивала ощущения женщин, рожавших в пустыне и в первых городских клиниках. Знаешь, в чём они все были единодушны? ​— Говори уже, — сонно пробормотал Джозеф, — всё равно сон пропал. ​— Согласно её записям, послеродовой период в пустыне проходил функционально намного легче. Через два часа женщины возвращались к своим обязанностям. А в клиниках — по неделе оставались в пассивном состоянии. ​— Просто дамы решили расслабиться в хороших условиях, — усмехнулся Джозеф. — Спи, дорогой. ​— А вот и нет. В этих тетрадях — настоящий анализ того, как мозг и тело реагируют на боль без химической блокады. Та акушерка знала о боли больше, чем ты сможешь узнать из учебников. Если ты хочешь стать хорошим анестезиологом, ты должен знать о ней всё. ​— Допустим. Но где я возьму выборку для такой работы? — Джозеф уже не спал, прикидывая объём задач. ​— Выборка уже есть в этих протоколах. Я переведу и оцифрую данные. Более того, когда я жил у Рашида, я проверял многие из этих методов на грызунах и приматах — они работают. ​— Это звучит как основа для антинаучной статьи, — всё ещё скептически проворчал Джозеф. ​— Так сделай её научной! Это в твоих силах. У тебя есть доступ к лабораториям университета. Верифицируй древнюю практику современными методами. Это твой билет на грант. ​— Дахил, давай спать, — тихо, почти нежно попросил Джозеф. — Я не знаю, насколько эффективны твои акушерки, но если мы не поспим, то станем неэффективными мы, — добавил он, уже с лёгким раздражением. — А если я завтра отключусь на практике или в лаборатории, то мне придётся укусить тебя за задницу. Больно! Дахил мгновенно прервал разговор. Джозеф услышал недовольное ворчание и тихое сопение заложенного носа — наверное, обиделся. Джозеф не хотел его обижать, но понимал: поспать нужно, иначе утром будет очень плохо.

***

Как они и договорились той ночью, Дахил решил заниматься переводом и оцифровкой архива по выходным и в каникулы. Свободных дней у него выдавалось немного, но когда они всё же случались, он откровенно терялся. У Джозефа была своя жизнь: Агнес, Уилл, друзья. А Дахилу оставалось лишь лежать на койке или бесцельно мерить шагами тесную комнату. Здесь не было даже рояля, чтобы привычно спастись от тишины. ​Но при всём этом у него впервые в жизни появилось нечто похожее на свободу. Не настоящую, скорее хрупкую, придуманную им самим. И всё же он был по-своему счастлив. Это счастье было бы полным, если бы не мысли о биологической семье, о Питере — они висели дамокловым мечом и никуда не исчезали. ​Дахил, разумеется, помнил о Питере и остерегался его. Пару раз он замечал его людей на территории кампуса и предпочитал отсиживаться в библиотеке или в машине, пока те не уйдут. Он знал, что избежать встречи не удастся, но тянул время — пока ему нечего было предложить взамен. В глубине души он выстроил чёткую схему: стоит вернуть все деньги, вложенные в его детстве, и Питер отстанет. О родстве он не думал, да и нормального представления о нём не имел. Для него всё это было лишь навязчивым вмешательством чужих людей в его жизнь, и он свято верил, что финансовый откуп способен разорвать любую связь. ​Как ни пытался Дахил избегать неприятностей, однажды уклониться не удалось. В тот поздний вечер он был измотан до предела: не спал уже почти двое суток и мечтал только о тёплой постели. Но в комнате его ждала досадная неожиданность — на его кровати по-хозяйски сидел Симон. ​— Иблис! — зло выругался Дахил вслух. ​— И тебе здравствуй, Макс, — ухмыльнулся Симон. Дахил не ответил, лишь бросил колючий взгляд на Джозефа. Тот опустил глаза. — Теперь ты будешь мне мстить, о мстительное дитя заснеженных лесов? — язвительно спросил Симон. ​— Мистер, встаньте с моей кровати. Немедленно, — ледяным тоном потребовал Дахил. — Рашид тебя дурно воспитал. Ты огрызаешься ещё больше, чем раньше. Дахил снова посмотрел на Джозефа, надеясь встретить в его взгляде поддержку. Но её не было. Похоже, Джозеф был не на его стороне. — Тебе стоит прояснить все недомолвки с роднёй, — спокойно сказал Джозеф. — Ты же видишь, они не перестанут сюда бегать. Но не переживай — один на один с этим типом ты не останешься. Он мне тоже не по душе. И, чтобы подтвердить сказанное, Джозеф бросил на Симона уничижительный взгляд. — Что ты хочешь от меня, Симон? — спросил Дахил, смирившись с неизбежным. — Ты обязан поговорить с Питером. Сколько бы ты ни прятался, вы с ним одной крови. Хочешь ты того или нет. — Но ведь одним разговором это не ограничится, верно? — Умница. Конечно же, нет. У тебя есть обязательства. — Вот об этом я и хотел поговорить с тобой, Симон. Если ты действительно адвокат. У меня есть предложение. — Он действительно адвокат, — усмехнулся Джозеф с соседней койки. — Я проверял его удостоверение. — Я адвокат, — подтвердил Симон. — Говори. Что ты хочешь предложить? — Я уже выплатил часть суммы, потраченной на моё образование. Если я погашу остальное — с меня всё? Больше никаких обязательств? — Это как посмотреть, — усмехнулся Симон. — Пока не выплатишь всё до последнего цента — будешь обязан. Я знаю твои доходы, Макс. Выплачивать тебе долго. Очень долго. Много лет. — Я выплачу, — спокойно ответил Дахил. Уверенность в его голосе была непоколебимой — и это насторожило Симона. — Как скажешь. Но пока будешь искать деньги — проводишь каждый вечер пятницы с Питером. — Я никогда не переступлю порог того дома. Тем более в пятницу. У меня джума-намаз. Я не могу пропускать. Мой опекун будет недоволен. Джозеф округлил глаза. Человек, который почти всё свободное время маниакально учит генетику, теперь внезапно стал религиозным фанатиком? Это выглядело как дешевый трюк. Беспринципное лицемерие — уровень Рахмона. — Дахил, пожалуйста, просто выясни, что им нужно, — мягко сказал Джозеф. — Может, они и правда хотят помочь… Я могу пойти с тобой, если хочешь… — Никогда, — отрезал Дахил. — Оставь свои заморочки, Макс, — жёстко потребовал Симон. — Ты больше не можешь рассчитывать на Рашида. Он не вмешается. А если не приедешь сам — тебя доставят. Пожалуйста, не устраивай цирк. Будет только хуже. Симон шагнул вперёд, подошёл к нему вплотную и грубо взял за подбородок, навязчиво заглядывая в глаза. Эти глаза — слишком необычные, холодные, как из другого мира. Симон смотрел недолго, но напряжение в комнате стало почти физическим. Затем он резко оттолкнул парня — с силой, с откровенным унижением, так что Дахил едва удержался на ногах.

***

Симон, наверное, и сам не до конца верил, что угрозы подействуют. Поэтому за день до назначенной встречи — в четверг — в маленькой студии появился ещё один гость. Высокий, худощавый, с хищной осанкой, он чем-то напоминал ворона. Джозеф, едва увидев его, почему-то захотел спросить, есть ли у этого человека сестра. — Николас? — голос Дахила прозвучал тревожно. Была весна, и Дахил сильно сдал. Лицо побледнело, скулы заострились, под глазами легли тени. Последние недели он работал на износ: вечерние смены, переработки, бессонные ночи. И всё же в нём оставалась прежняя, отстранённая красота — сдержанная, как у фарфоровой статуэтки на полке. — Да, это я! Здравствуй, мой мальчик, — голос Николаса был неожиданно мягким, почти заботливым. — Ты вырос. Худой… Много учишься? Дахил не ответил. Уходя из дома Питера, он не думал, что когда-нибудь снова увидит этого человека. Николас никогда не был с ним откровенно жесток. А если и делал что-то плохое — оно давно стёрлось. Он просто аккуратно выполнял свою работу. — Ты сердишься? У Дахила предательски дрогнула нижняя губа. Хотелось обнять этого угрюмого человека, прижаться к нему, заплакать. В горле стоял ком, в груди сдавливало. Он отвернулся и молча вышел в ванную. Включил холодную воду и подсунул под неё голову. Стоял так долго, пока не зашёл Николас и не перекрыл кран. — Последний раз, когда я тебя видел, ты умещался у меня на руках, — тихо сказал он и набросил полотенце на мокрые волосы. — А теперь почти с меня ростом. Сейчас ты уставший, потрясённый. Пошли, приляжешь. Я расскажу, как мы жили. И ты — если захочешь — расскажи всё, что на душе. Дахил покорно пошел к своей кровати. Джозеф, не почувствовав угрозы соседу, вспомнил о каких-то своих срочных делах и оставил соседа с гостем вдвоём. — Ты тогда был ещё слишком мал, чтобы всё понять. Своим появлением ты устроил настоящий переполох в жизни Донованов. Не скажу, что Питер тебе обрадовался… — Николас взял Дахила за ладонь, осторожно развернул её, чтобы рассмотреть шрам. Но тот резко одёрнул руку. — Твой отец женился слишком рано, — продолжил Николас, ничуть не обидевшись. — Он был почти ровесником тебе нынешнему. Паула быстро взяла его в оборот. Она знала, что в семье есть деньги. Наши семьи — Донованы и Макклайи, из которой происходит Паула, — имеют общую, нехорошую историю длиной в сто пятьдесят лет. Но тебе это пока не интересно. Лукас, по молодости, не думал. А Паула — знала. Она старше его на десять лет и точно знала, чего хочет. Лукаса она выследила в школе, соблазнила, а через пять месяцев явилась к Питеру и бесстыже продемонстрировала ему свой живот. Питер пришёл в ярость. Он поклялся, что никогда не признает ни одного ублюдка от рода Макклайев своим законным внуком. Но Лукасу, своему сыну, велел взять ответственность. И при этом сказал: «Скорее выродок последней шлюхи станет моим наследником». Как в воду глядел. Дахил вздрогнул — почти незаметно. Последняя шлюха — это была его мать. А выродок последней шлюхи — он сам. Николас уловил это напряжение и слабо улыбнулся. — Потом Паула родила ещё двух девочек, — продолжил он. — И, надо признать, Лукас оказался хорошим отцом. Ответственным. Он заботился о детях — а в роду Донованов это нонсенс. Ни один мужчина из этой семьи ещё ни разу не менял подгузник. А Паула… Паула тратила его деньги. Хотя их было не густо: ресторан и старая кондитерская. Замечу, на жизнь хватало. Довольно обеспеченную жизнь. Пауле нужно было больше — всё, что есть у Питера. Но Питер не дурак — он перекрыл Лукасу все денежные потоки, как только увидел на своём пороге отщепенку из Макклайев. В остальном семья Лукаса выглядела прилично — до того дня, как нам предъявили тебя, незаконнорождённого. Так мы и узнали, что Лукас пользовался эскортом. Дахил забрался на кровать, подтянул колени к груди и устроился повыше, ближе к подушкам. Левая рука безвольно свисала вдоль тела, и грубый шрам оказался на виду. Николас снова попытался рассмотреть израненную кожу. На этот раз Дахил никак не отреагировал на прикосновение. — Питер давно что-то подозревал, — продолжил Николас, отпуская его руку. — Дети Паулы сильно отличаются от тебя. После твоего отъезда он начал делать тесты на отцовство Лукаса. Один, другой, потом ещё. В разных клиниках, по разным методикам. И только один из четырёх детей оказался его родным. Это ты, Макс. Представляешь? Все трое остальных — не от него. Трое! Такая наглость. Эта дрянь просто использовала Лукаса. А трахалась с любовником и рожала под чужую фамилию. — Мне-то какое дело? — равнодушно бросил Дахил. — Ты один из нас, — вспыхнул Николас. — Питер тогда ничего не сказал Лукасу. Не хотел с ним больше ссориться. А тот любил этих детей, особенно Кевина. Это я всё рассказал. Тогда, когда у тебя в школе начались проблемы… Ты знаешь какие. Всё было настолько плохо, а Питер как раз лечился в швейцарской клинике. Его прооперировали… он был под наркозом. — Зачем ты мне всё это рассказываешь? — раздражённо бросил Дахил. — Я не ищу встречи с Питером. Хочешь, я подпишу любые бумаги — что ни на что не претендую и никогда никого из вас не потревожу. Только дайте мне жить! — голос его дрогнул. — Поверь, Макс. Питер не желает тебе зла. А Лукасу ты неинтересен вовсе. Я пришёл, потому что хотел увидеть тебя. Мы с тобой носим одну фамилию. Мы родственники, пусть и дальние. И я всё ещё надеюсь уговорить тебя встретиться с Питером. Дахил молчал, и это молчание говорило больше, чем слова. Он не хотел никого видеть — ни Питера, ни Лукаса, ни тем более Николаса. За окном раздались раскаты первого весеннего грома. Начался дождь. Где-то в коридоре послышалась неуверенная возня — Джозеф вернулся с улицы. Ему, видно, надоело бродить без дела.