ANGIAK

В тот вечер Дахил позорно проиграл Питеру в шахматы. Не спас даже солидный возраст соперника. Это сбило с него часть надменности и пошатнуло самоуверенность. Игра длилась с восьми вечера и до полуночи. Всё это время Питер медленно, методично расправлялся с дерзким щенком, наслаждаясь тем, как тот отчаянно сопротивляется, как до боли кусает губы от безысходности. Старику не составило бы особого труда закончить игру сразу после очень рискованного дебюта Дахила. Тот двинул пешку на h4, вполне осознавая, что открывает себе королевский фланг. Питер не спешил наказывать мальчишку; его глаза следили за каждым его движением. Он хотел повнимательнее рассмотреть и изучить это нечаянное творение Лукаса. Ублюдок был хорош, чертовски хорош. Как игрок, пока ещё сырой, но ничего — со временем натаскается. У Питера за спиной целая жизнь опыта и ни капли к этому возрасту маразма. А у щенка всё впереди. Дахил умел себя контролировать, переставлял шахматные фигуры спокойно, выверено и с какой-то нежностью, с каждым ходом загоняя себя в угол. Далеко за полночь Дахил озадаченно взглянул на своего поверженного короля, потом на Питера, кивнул ему и признавая поражение, сказал: — Мат моему королю.

***

Когда за Дахилом закрылась дверь, из глубины комнаты послышался голос Николаса. — Не самый разговорчивый у тебя внук, — тёмный человеческий силуэт отделился от стены и направился к Питеру. Оказавшись рядом, он добавил: — Фееричная игра. Нет, это не игра, а избиение младенца! Николас насмешливо взглянул на шахматную доску, после чего принялся убирать фигуры. — Да, Николас, — сказал Питер спокойно. — Максу дорого приходится платить за свои ошибки. Тут без избиения не обойтись. — Ты несправедлив к нему, Питер, — Николас уселся в кресло, в котором недавно сидел Дахил. — Неудивительно, что мальчишка ищет способы отделаться от тебя. И он их обязательно найдёт! — вороноподобный комично сдвинул брови. — Рашид воспитал твоего Макса по своим правилам. Не надейся, что он будет играть на твоей стороне. Николас начал шарить взглядом по паркету, будто желая найти что-то важное. Желаемое не находилось. Он встал из удобного кресла и заглянул под шкаф. Там нашёл искомое. Он просунул туда руку и достал подвеску с полумесяцем. — Давай загадаем Питер, если Макс не вернётся за украшением до следующей пятницы — он твой, — Николас передал Питеру украшение. — Если не вспомнит о своей потере вообще, считай это большой удачей. — Думаю, он не сунется сюда до следующей игры. Тем более ради дешёвой побрякушки. — Как сказать, — не согласился Николас. — Вещичка совсем не дешёвая. Изумруды, бриллианты — они очень ценны в мусульманском мире. Да и само украшение довольно объёмное. Но дело не в цене. Иначе Макс давно бы его продал. Он нуждается в деньгах. Раньше подвеска принадлежала Рахмону, тому синеглазому, которого Рашид привёз из Пешавара для собственных утех. Потом она оказалась у твоего Макса. В этом есть что-то символическое. Думаю, Макс не часто получает такие подарки. Этот достался ему в день, когда он принял мусульманство. Кулаки Питера непроизвольно сжались, а лицо побледнело: — Чёрт! Значит, он всё-таки принял… Макс, мой внук, обрезанный? — Истинная правда! — усмехнулся Николас. — Как и полагается настоящему мусульманину. Питер включил настольную лампу, чтобы лучше рассмотреть драгоценность. В таких вещах он разбирался хорошо. Это был мусульманский полумесяц, изготовленный из жёлтого восемнадцатикаратного золота, щедро украшенный россыпью колумбийских изумрудов. На месте звезды красовался прозрачный бриллиант весом в два карата необычной звёздной огранки «Star cut», с множеством тонких граней, расходящихся от центра, словно лучи. Бриллиант, пожалуй, лучшее, что было в этом украшении. Дорого. Роскошно. Не сказать, чтобы безвкусно, но и не настоящее произведение искусства. Для его внука эта вещь, скорее всего, не имела эстетической ценности — разве что символическую. Питер знал: такое безобразие вполне в духе Рашида, но никак не во вкусе его внука или тонко чувствующего Рахмона. За дверью послышался шорох, и Питер инстинктивно сжал украшение в кулаке. Вернулся Дахил. Он подошёл уверенно, почти неуловимо быстро, и посмотрел Питеру прямо в глаза. Немигающий змеиный взгляд — требующий, холодный, слишком знакомый. Такой же, как у самого Питера. «Плоть от плоти» – подумал старик, и всё понял без слов: его Макс вернулся за своим. А это значит — он теперь принадлежит Рашиду. Простая на вид вещь оказалась важной. Макс не готов отпустить прошлую жизнь… За мальчишкой громко захлопнулась дверь. — У него есть характер. Это не Лукас, — заявил Питер. Он сам не знал, что чувствует к этому сопляку, внезапно оказавшемуся его внуком. Казалось, все чувства в нём умерли давно — вместе с первой семьёй. Да и сам он тогда умер. А то, что осталось, — лишь пустая оболочка, движимая привычкой жить. Лукаса он родил, а точнее — купил, в достаточно зрелом возрасте. Чтобы спастись от одиночества, а также передать ему наследие (именно наследие, а не наследство!) их общих предков. Матерью Лукаса стала давняя соседка семьи (ещё по европейскому дому) и, по-совместительству, юная местная ведьма. Ей, по неизвестным ведьмацким законам, нельзя было иметь собственную семью, но можно рожать (как же всё хорошо совпало!). Питеру тоже не нужна была семья — он нуждался в наследнике. Конечно, Питер не верил во всю ту чушь, которую исповедовала Фиона. Именно так звали ведьму. Ребёнок Фионы оказался на удивление заурядным. Он не унаследовал ни дара матери, ни железной хватки и ума отца. Престижная школа с идеальными условиями только развратила Лукаса: в шестнадцать его куда больше интересовали танцовщицы и проститутки, чем собственное будущее. Так появилась Паула. Нет, она не была ни проституткой, ни танцовщицей. К сожалению, всё было гораздо хуже. Паула происходила из враждебной семьи. Много поколений назад, когда род Донованов ещё носил фамилию Темнюков и жил на другом континенте, молодая женщина — прародительница Питера — из жалости взяла в дом сироту. Это решение противоречило старому правилу семьи: не приводить в дом чужих детей, особенно если есть свои. Всё закончилось катастрофой. Приёмыш едва не уничтожил весь род, что осмелился его приютить. Жалкие остатки некогда славной семьи нашли спасение в далёких землях Канады. Но потомки того самого кукушонка настигли их и там. Они выкупили землю по соседству с канадским поместьем Донованов. Проклятое отродье продолжило заниматься тем, в чём преуспело: портить жизнь своим бывшим благодетелям. И при этом — не в силах наладить обычный быт в собственном доме. Много лет спустя потомок Темнюков — Лукас — смешал свою кровь с потомками враждебного рода. Когда он представил Паулу своему отцу, было уже поздно: у невесты многозначительно торчал огромный живот. Тогда, с нескрываемым ужасом, Питер обратился к ведьме Фионе. Та велела ждать. Но как ждать, когда всё внутри ноет и переворачивается? Когда родные внуки — кровные потомки врага? И всё же ждать было единственным, что оставалось. Фиона ждала. И Питер тоже. Потом в доме появился Макс — очень худой, измождённый, но с какой-то удивительной внутренней силой. Питер не находил в нём особого внешнего сходства с сыном, но мгновенно, безо всяких экспертиз, признал: это его внук. Настоящий. Малыш его рода. Тогда кто же те трое, что нагло называют его дедом? — Кукушата, — сказал сам себе Питер. Он знал это так же точно, как знал своё имя. Без экспертиз. После приезда Паулы Питер увидел, каким мерзким было её отношение к маленькому Максу. Ещё хуже было отношение её собственных детей. Это были не просто детские ссоры — слабому Максу угрожала настоящая опасность. А у Лукаса так и не проснулись родительские чувства к своему бастарду. Единственным плюсом во всей этой истории было то, что от Лукаса родила девушка с хорошей генетикой — даже отличной. Красивая, с хорошей успеваемостью в школе, подающая надежды в спорте — по крайней мере до тех пор, пока не вступила в подростковый возраст. Что случилось с ней потом, осталось неизвестным. Да и Питера это особенно не интересовало — его заботил только плод её чрева. Что происходило с ребёнком до того, как его нашли, Питеру так и не удалось выяснить. Казалось, он появился в том лесу из ниоткуда. Но Питер считал, что его могла прятать родная мать, а когда её не стало — ребёнок оказался на улице, где и подвергся насилию. Или, как вариант, он находился в незаконной приёмной семье до тех пор, пока родная мать могла оплачивать его содержание. Дальше Питер ничего выяснять не стал… — И всё же ты требуешь от Макса слишком многого. Он ведь почти ребёнок, — сказал Николас, вырывая Питера из раздумий. — Ему бы просто пожить как подростку, найти друзей. — Никаких друзей. Мне хватило друзей Лукаса, — Питер вздрогнул, представив, что его наивный внук может повторить судьбу отца. — Кроме того, он ещё растёт. Ему нужно нормально питаться. Я видел его анализы — никуда не годятся. От собачьей еды хорошо бывает только собакам. Люди не покупают себе продукты в отделах для животных. — У Макса отличная способность выживать, — с уверенностью сказал Питер. — Думаю, он сам видел свои анализы и сделает выводы, как ему питаться. — Говорят, старые мозги трудно перенастроить. Это я о тебе, Питер, — Николас подбросил дров в камин: под утро заметно похолодало. — У Макса уже проблемы со здоровьем. Он носит очки. Это тревожный знак. — Ну и что ты предлагаешь, Николас? Может, дать ему денег, чтобы он нормально питался? — Питер прекрасно знал: гордый Макс никогда не возьмёт у него ни цента. — Что ещё я могу придумать? Попросить Рашида повысить ему зарплату? Так он всё лишнее будет переводить на мой счёт. Придумал себе какой-то долг. Я могу кормить его только по пятницам. Но, думаю, он откажется. Да и что это даст? — Знаешь, что я узнал, Питер? Макса из жалости подкармливает женщина. Мать его соседа по комнате. Она сама бедна — едва сводит концы с концами. — Узнай, кто эта женщина. — Уже узнал. Она не родная мать, а тётя соседа Макса. Обычная женщина с аномально сильным материнским инстинктом к своему племяннику. Макс её обожает. — Абсолютно необычная, — возразил Питер. — У кого из нынешних женщин ты видел материнский инстинкт? Николас коротко хмыкнул, вспоминая коварство знакомых ему женщин. Но тут же отогнал эти мысли прочь. Им на смену пришло нечто более важное — то, о чём он не имел права молчать. Он был обязан это сказать. — Кстати… Есть ещё кое-что, о чём тебе стоит знать. Макс не забывает обид. Помнишь его школьного воспитателя?.. Дети дали ему подходящую кличку — Аспид. Так вот: те, кто видел, что от него осталось, были в ужасе. Говорят, даже зверь так бы не поступил. — Ну так зверь это и сделал. Подумаешь, — усмехнулся Питер без тени сожаления. — Рашид тоже так считает. Подсуетился, замёл все следы за своим воспитанником — будто ничего и не было. — Николас, даже если это сделал он — это ничего не значит, — спокойно ответил Питер. — Ничего не значит? Я не собираюсь обсуждать, что твой внук сделал с живым человеком. Сам можешь полюбоваться в полицейских сводках. Только запомни: не зли малыша. Он только с виду безобидный. Будь осторожен, Питер. — Странно слышать это от тебя. Я думал, ты на его стороне, а не осуждаешь. На угрюмом лице Николаса появилась зловещая, почти звериная улыбка: — Осуждаю? Да нет. Предупреждаю. А в остальном — горжусь. Он единственный из нас, кто расправился с Аспидом из рода Макклайев. У остальных проблемы с… яйцами. Яиц нам не хватает! Питер встал, потянув затёкшие кости. Сколько можно — одно и то же: убивать. Хочется жить. Почему этим Макклайям не заняться собой? Глядишь, целее были бы. Он подошёл к окну. За стеклом ночь уже уступала место рассвету, утягивая за собой страхи и своих бесплотных мороков. Николас, ворча себе под нос, стелил Питеру постель прямо в библиотеке — на старинном изношенном бамбетеле.

***

На следующий день Дахил проснулся позже обычного. Солнце уже стояло высоко. Немного ругая себя за лень, он вскочил с кровати и быстро заправил её. Из кухни доносился звон посуды, шум воды и женский голос, напевающий «Shake It Out» . Хотя Дахил и предпочитал более сложную музыку, он с удивлением отметил, что барокко-поп с примесью готического рока и госпела звучал вполне достойно. Он даже одобрительно хмыкнул, оценив вкус пергидролевой блондинки Агнес. Взяв полотенце, он направился в душ, неожиданно для себя подпевая женскому голосу. Он не собирался этого делать, но мелодия так органично ложилась на утреннее настроение, что устоять было невозможно. В душе он уже уверенно выводил припев: «And it's always darkest before the dawn…» После душа остаток ночного морока, навеянный недавним визитом в дом Донованов, окончательно рассеялся. Агнес позвала его к столу. Джозеф с Уиллом куда-то уехали еще затемно, и теперь они с Агнес остались вдвоём. Дахил улыбнулся суетящейся Агнес и начал спешно укладывать завтрак в контейнеры. — Одевайся, поехали прогуляемся, — сказал он и, несмотря на её лёгкое сопротивление, мягко, но настойчиво потянул за собой. Он вывел её на стоянку, где под утренним солнцем поблёскивал новенький Land Cruiser — один из тех двух автомобилей, присланных Рахмоном контейнерными перевозками. Машины прошли долгий путь: из дубайского порта Джебель-Али в канадский Порт Ванкувер, а оттуда уже по суше были доставлены в Эдмонтон. Внутри салона ещё витал запах кожи и новой ткани, пластика и металла. Всё вокруг было таким новым, что воздух казался свежим и прохладным. Агнес устроилась рядом с водительским местом, накинула ремень и только тогда спросила: — Куда? Дахил не ответил. Может, не услышал, а может, не захотел говорить. Он держал руки на руле чуть крепче, чем нужно, внимательно следил за дорогой — видно, ещё не до конца освоился с канадским движением. Они покинули город, свернули с трассы на просёлок. Агнес тревожно смотрела на него — но лицо Дахила ничего не выдавало. В такие моменты он выглядел не только старше, но и отчуждённее. В глубине леса внедорожник остановился. — Приехали, — сказал он, распахивая перед ней дверь с улыбкой. Место оказалось удивительно живописным. В гуще вековых деревьев пряталось прозрачное, словно стекло, озеро. Дахил достал из машины удочку, а для Агнес нашёлся тёплый плед. Женщина сразу заметила: в дикой природе друг её сына выглядел иначе. Он казался немного диким, но сильным и мужественным — как древний охотник. С таким не было страшно – рядом с ним чувствовалась защита. Пока Дахил рыбачил, Агнес немного прогулялась, а потом вернулась и занялась. обустройством стола, некоего его подобия. Дастархан — так его называл Дахил. С чувством вкуса она разложила на покрывале контейнеры с едой. Когда всё было готово, Дахил уже возился у костра. Свежевыловленная и приготовленная на огне рыба оказалась необычайно вкусной, а атмосфера за дастарханом — уютной и почти магической. Агнес давно не чувствовала себя так хорошо. Запах леса и дыма, вкус свежей рыбы — всё это отзывалось чем-то древним, первобытным, будто вырванным из памяти предков. — Откуда у тебя этот шрам? — спросила Агнес. — В школе упал… — Это хороший ответ. Интересно было бы услышать верный, — сказала она и села вплотную к Дахилу, укрыв и его, и себя одним пледом. Он вздрогнул от такой близости, но не отстранился — наоборот, едва заметно прижался к ней. Ему казалось, что он поступает неправильно, что не имеет права быть так близко к Агнес. Это право принадлежало исключительно Джозефу. Но он украдкой воспользовался чужой привилегией, как мелкий воришка. — Это неважно. Мне уже не больно. Я был виноват. Ты ведь обо мне ничего не знаешь, Агнес, я умею вызывать ненависть. Меня ненавидят даже те, о чьём существовании я раньше не подозревал, — Дахил коротко выдохнул, и Агнес почувствовала, как горячее дыхание обдало её затылок теплом. — Ты не виноват. Тот, против кого учинили насилие, никогда не виноват. Просто среди нас есть звери, которые делают плохо, а виноваты всегда мы — слабые. Не хочешь делиться со мной своими переживаниями? Я поделюсь. — сказала Агнес. Я до сих пор не могу забыть, что было со мной в детстве. А мне через два года будет сорок. Я не живу с родителями уже двадцать лет, но до сих пор боюсь свою мать, её голос… — Дахил прижал к себе Агнес, с тихой, безмолвной поддержкой. — Всё детство я мечтала начать свою жизнь отдельно от семьи. Только появление Джозефа ненадолго отложило мои планы. Я помню лицо своего отца, когда он открывал с ноги дверь в мою комнату, будто это было вчера. А потом смотрел на меня пристально, звериным взглядом. Помню, как он стягивал с меня одеяло, потому что я слишком долго спала в свой выходной, по его мнению. У моего отца синдром накопительства, но, в отличие от других, он очень брезглив и не выносит беспорядка. Он не собирает вещи с помойки, но его дом забит упаковками, коробками и пластиковыми пакетами с предметами, которые он покупает без всякой нужды. Он распаковывает всё с нетерпением, но очень быстро теряет интерес. Вещи остаются лежать — недоиспользованные, не собранные или просто забытые. Детали теряются, коробки рвутся, содержимое превращается в бесполезный хлам, который он всё равно не разрешает выбрасывать. Он не любит, когда в доме грязно или не вымыт пол. А поддерживать чистоту должна была я. Уже не помню, с каких лет. Но сколько себя помню — это моя обязанность. Добиться порядка среди горы ненужных и сломанных вещей практически невозможно. Мать… От неё я не видела защиты. Она стояла надо мной как надзиратель, полностью принимая сторону отца. Иногда поднимала меня ночью, когда ей казалось, что я ленилась и плохо убрала. Весь беспорядок в считанные часы возвращался. Отец возвращал всё обратно очень быстро. В моей комнате негде было ступить из-за хлама отца, а в столе не было полки для моих личных вещей — отец хранил там свои мелкие вещи. Из-за домашнего бардака у меня возникали проблемы с учебой. Я думала, что всё наверстаю, когда уйду из дома. Но маленький Джозеф… Мне так стыдно… Я так и осталась глупая… — Агнес взяла паузу, сдержав при этом поток слёз — Ты не глупая. — заметил Дахил. — Отсутствие академических знаний не говорит о глупости. Ты просто замечательная. — Мать постоянно оскорбляла меня, называла «гадюкой» и другими словами, –продолжила Агнес, совладав с собой. И почти никогда по имени. Она при мне укоряла себя, что не сделала вовремя аборт. Но при этом, она не всегда была ужасной, иногда проявляла некоторые чувства. Покупала мне вещи, давала вкусную еду, в которой себе отказывала. Это было самое ужасное. Я не знала, как к ней относиться. Я часто обещала себе не разговаривать с ней. Потому что каждый разговор заканчивался упреками и часто скандалами. Но она всегда находила, как начать разговор, как вовлечь, а потом придиралась к любому слову и разражалась бранью и оскорблениями. Я долго не могла отойти от таких разговоров. Моя же мать, наоборот, после ссоры, всегда была в хорошем настроении. Всегда весело пела. Будто ей от скандалов только польза. Уже будучи взрослой, я спросила у неё, почему она ни разу не защитила меня от побоев отца. — Знаешь, что она мне ответила, Дахил? Дахил не знал, что ответила мать Агнес. — Она мне сказала, что могла бы защитить меня, но очень боялась, что за это её мог ударить муж. Это было обидно услышать. Кстати, к моей сестре было совсем другое отношение. Представляешь, моя мать была способна на чувства. Просто меня она невзлюбила. Говорила, что лучше бы у нее был только один ребенок. Но мои детские социальные льготы она очень любила. Только льготы закончились, а ненавистная гадюка, то есть я, осталась. Я всю жизнь работала продавщицей или уборщицей. Не сделала карьеры, почти не училась. На Джозефа я не получала никаких социальных выплат — официально его матерью до сих пор считается моя сестра. Детское пособие она тратила на себя. Узнает ли она своего сына в лицо — не уверена. Я даже пожаловаться не могла: если бы узнали правду, у меня отобрали бы Джозефа. Замуж я так и не вышла и уже смирилась с тем, что не оставлю после себя потомства. — Тебе ничто не мешает родить ребёнка, — уверенно сказал Дахил. — Я думала об этом. Думала, что когда Джозеф немного встанет на ноги, смогу позволить себе родить. Даже заморозила яйцеклетки — после внематочной беременности. Но только недавно поняла: я больше не хочу быть мамой. Я истратила всю себя на Джозефа. Уже темнело и заметно похолодало. Разговор с Агнес тяжёлым грузом лёг на плечи Дахила. Он молча собирался. Пора ехать домой. Только в машине нарушая тягостную тишину, спросил: — А какая дальнейшая судьба твоих яйцеклеток?

***

В общежитие они вернулись поздно. У порога их встретил разъярённый Джозеф — на грани паники. Его мать исчезла, сосед тоже, телефон матери молчал, у соседа его и вовсе нет. Он уже изучил все сводки о ДТП, проверил больницы и в отчаянии накатал гневный пост в соцсетях Рахмону. Рахмон, ставший впервые отцом всего несколько дней назад, поначалу не понял, что происходит. Это его так Джозеф поздравляет? Ругает? Что опять натворил этот головная боль по имени Дахил?