ANGIAK

Здравствуй, Хезер! Я видел, что ты интересуешься моей жизнью. Ты ищешь меня в соцсетях? Случайно не обо мне ты написала статью в научный журнал? Как там его... Psychological Trauma: Theory, Research, Practice, and Policy? Звучит убедительно. Особенно раздел про коморбидные состояния. Молодец, Хезер. Только ты, как и все, не знаешь самого главного. Я вновь решил вернуться к дневнику, и в этот раз буду писать понятно для тебя. Хочу компенсировать те неудобства, что тебе причинил. Прости меня за то, что был настоящим мудаком. Я пережил свою первую зиму в университете. Если тебе, конечно, это интересно. Учиться сложно. Сложнее, чем где-либо было. И очень холодно. Я уже забыл, как это, когда холодно. С переменным успехом я осваиваю быт. И это тоже мне нелегко даётся. Оказывается, для меня легче добыть еду в дикой природе, чем купить в супермаркете. Ещё сложнее контролировать свои финансы и не влезть в минус. Но я учусь. Мне нельзя делать ошибки. Я ещё хорошо помню, что такое голод. У меня до сих пор в рюкзаке припрятана коробка с галетами. Та самая, жестяная. Немало проблем мне доставляет Питер. Этот человек считает, что по праву родства или по другим, только ему известным причинам, он может вмешиваться в мою жизнь. Я ищу способы избавиться от его внимания. К сожалению, безопасных для моего здоровья и жизни не знаю. Но свобода стоит того, чтобы рискнуть! Я должен ему компенсировать то, что он вложил в меня материально. Приблизительная сумма потраченных на меня средств известна. Хочу после расчёта получить ограничительное предписание в отношении всей родни Питера. Всей! А пока предписания нет, я обязан каждую пятницу играть с ним в шахматы. Почему он не хотел со мной играть, когда я учился в школе? Тогда я был бы безмерно счастлив получить от него хоть одно письмо. Выглядят наши встречи примерно так: в семь вечера меня забирает водитель и отвозит к Питеру. Я с ним играю, точнее, он со мной жёстко разделывается, и я уезжаю к себе. Униженный, но не сломленный (много смайликов). Мы почти не разговариваем друг с другом. Нам не о чем говорить. Ладно, Хезер, признаюсь только тебе, у меня к нему странные чувства: с одной стороны, я обижен, но с другой — я его почти люблю. Он мой единственный родственник, других нет. Да, возможно, он не самый разговорчивый со мной, и относится ко мне, как к предмету, но я уже привык к нашим встречам и даже немного им рад. Иногда мне кажется, что он и есть моя семья, что я приезжаю на выходные погостить к своему дедуле (много смешных смайликов). Конечно же, это всего лишь моя фантазия. Никаких родственных чувств между нами нет. Единственный человек, который для меня хоть немного родственник — это Рахмон. Даже если он теперь так не считает. Это нельзя просто так вычеркнуть. То что он делал для меня. Если бы не он, я никогда больше не смог бы играть на фортепиано. А музыка, как оказалось, для меня важна. _____ Я знаю, Питер стыдится меня. Не знаю, что со мной не так, но ему стыдно показать меня своим родственникам. У него день рождения в мае. Обычно в таких случаях дарят подарки. До сих пор у меня не было повода что-то кому-то дарить. Но день рождения единственного родственника, думаю, повод? Я долго не мог придумать, что может обрадовать человека, у которого есть всё — даже с избытком. Перебрал немало вариантов, но ни один не казался уместным. А потом нашёл решение... на дне своего чемодана. Teodor Temniuk. Я встретил его в антикварной лавке на ul. Jana Długosza во время школьной экскурсии. Я прятался там от дождя и перебирал старинные фотографии, небрежно выставленные в коробке. И вдруг среди сотен снимков увидел его — мужчину в светлой свите и картузе, с гордой осанкой и прямым взглядом. Если бы не разное время — даже столетия, — я бы решил, что это Питер: те же скулы, глаза, недовольное выражение губ. На обороте стояло имя: Teodor Temniuk. Тогда оно мне ничего не говорило. Теперь — многое. Я выкупил его у старого антикварщика, хоть денег мне и самому не хватало. Ближе к нужной дате я разыскал среди старых конспектов плотный архивный конверт, маркированный “archival quality” — с тем самым снимком внутри. Я завернул его в серую упаковочную бумагу, в которой до этого были упакованы предметные стёкла — для срезов под микроскоп. Перевязал тонким шпагатом — тем, что обычно перевязываю коробки с реактивами. Питер не прислал за мной водителя в ту пятницу, как обычно. Я подумал, что это недоразумение и поехал своей машиной. Свёрток с фотографией взял – в подарок. Меня, разумеется, не подпустили и ко двору. Я только краем глаза увидел, много празднично одетых людей, столы и сцену. Я не думал, что Питер празднует свой день рождения с таким размахом. Правда, в компании своих людей, в которую я не вписываюсь. Сказать, что мне обидно? Нет. Мне просто нужно скорее рассчитаться с Питером, чтобы перестать развлекать его по пятницам. Я чувствую себя униженным, когда меня то приручают, то отталкивают. Ладно. Мне обидно, мерзко, противно. Но я привык к такому отношению. Просто забыл своё место. _____ На вечер следующей пятницы я запланировал спортзал. К черту Питера! К черту шахматы! Каково же было моё негодование, когда прямо у аудитории увидел водителя и одного из охранников. Они приехали за мной — будто ничего не случилось на прошлой неделе. Охранник, наверное, необходим на случай если я пожелаю оказать сопротивление? Но я не сопротивлялся. В тот вечер я впервые выиграл у Питера в шахматы. Нет, он не поддался, если ты вдруг так подумала. Сам Питер, кажется, не ожидал такого исхода. Он долго сверял ходы, искал, где ошибся, а потом сказал, что это — случайность. Но нет, не случайность, Питер! Я точно знаю: я его взломал. Теперь такая «случайность» будет происходить каждую пятницу. Я не такой кровожадный, как он, и не собираюсь измываться над столетним стариком, но и поддаваться не стану. А когда заработаю деньги — наши встречи прекратятся. У него больше не будет повода держать меня рядом. _____ Тебе, наверное, интересно, как я лажу с людьми. Скажу так: как и раньше. Друзей у меня по-прежнему нет. Людей я не понимаю — ни на одном языке. Мне непонятны их шутки, а им — моя персона. Я, похоже, умею вызывать к себе неприязнь. Думаю, мне и правда лучше быть одному. Ближе к весне стало чуть легче — и физически, и морально. Световой день удлинился, спать хотелось не так остро. Машина давала мобильность. Но зачем Рахмон прислал мне сразу две? Одной я пользуюсь, а за вторую оплачиваю стоянку. Продать не могу — слишком много возни с оформлением, времени и нервов. Хочу отдать её своему соседу Джозефу, но не знаю, как это сделать — и не уверен, что он вообще согласится её взять. Даже подарить — это лишняя волокита с документами и ответственностью, а вдруг он не захочет? Признаюсь, я очень привязался к Джозефу. И к его маме — Агнес. Она воспитала Джозефа, и они настоящая семья. Ещё Агнес — самая красивая женщина, которую я только видел. Мне нравится проводить с ними время по субботам, но понимаю: я там лишний. Джозеф заслужил такую мать. А у меня есть то, что заслужил я — злобный старикашка Питер. Я часто задерживаюсь по пятницам — в корпусе, на занятиях или в библиотеке. Подгоняю хвосты, закрываю модули, чтобы освободить себе субботу. Поэтому не успеваю поужинать. Приезжаю к Питеру голодным. На ужин, с ним я конечно не могу рассчитывать, так как он ужинает рано, незадолго до моего приезда. А домой я возвращаюсь слишком уставшим, чтобы что-то приготовить и съесть. Я называю эти «семейные вечера» с лицемером Питером — голодными пятницами. Ладно… чёрт с ним. Я успешно закончил первый курс. Джозеф — второй. Тоже неплохо. Это событие он решил отметить походом в ночной клуб. В гей-клуб, Хезер! Поехали вчетвером: Джозеф, Уилл, Нейджел и я. Странно всё это. Несмотря на то, что у Рахмона есть клубы в Европе и на Востоке, я никогда не был в заведении с такой узкой спецификой, как «гей». О, Аллах… Меня окружают одни геи! Не считая Питера. Тот — отдельная форма жизни. Настоящий п***с.

***

Прости, я отклонился от темы. Летом Джозеф и Уилл уехали отдыхать — на какой-то курорт, к солнцу и пальмам, как положено приличным студентам после экзаменов. У них был отпуск перед началом летней практики. Я остался один. Несколько дней болтался в общежитии, потом не выдержал: сел за руль и поехал, куда глаза глядят. Хотел найти те места, где меня когда-то нашли. И, может быть, случайно увидеть то, что осталось от моего детства — если от него вообще что-то осталось. Я не помню названия того городка, откуда меня привёз Питер. Да и незачем. Я не был до конца уверен, что это мне нужно. Вот если бы только увидеть краем глаза мой дом детства и поехать дальше. Узнать, кто те люди, которые меня окружали? Не был ли тот человек моим отцом, а Питер и Лукас — лишь ошибка экспертизы? Статистическая случайность. Та миллионная доля процента, что указывается на возможное совпадение. От Него я хоть иногда видел проявления неравнодушия: когда Он учил меня играть на фортепиано. Когда качал на коленях — у меня тогда болело ухо. А ещё Он подбрасывал меня вверх, и я смеялся. Но зачем Он Это Сделал Потом? Что случилось? Когда я сбежал, Он травил меня собаками. Я прятался в высокой траве. Они видели меня, узнавали — и пробегали мимо. Что было бы, если б поймал? Убил бы? Как мою мать? Я ехал долго и без особой цели. Останавливался у водоёмов, где можно было ловить рыбу. Бесплатный белок хорошо подходил для моего бюджета. Правда, если бы меня поймали за рыбалкой без лицензии, пришлось бы раскошелиться. Я ночевал в машине или под открытым небом. После обеда, когда мне было лень ехать куда-то, я ничего не делал — просто лежал на траве, абсолютно голый и был этим счастлив. Ты знаешь, Хезер, у меня неплохие навыки выживания в дикой природе. Я не боюсь диких животных, по крайней мере, не так сильно, как людей. Животные предсказуемы. Так я провёл восемь дней. Ничего из того, что хотел увидеть, не нашёл. Но не жалею. Я хорошо отдохнул. Так много в своей жизни я ещё не спал. Потом я вернулся в пустующее общежитие. Джозеф всё ещё отдыхал с Уиллом. Без него было непривычно. Я даже не представляю, как буду без него. Очень к нему привык. За две недели до практики я занялся переводом и оцифровкой той работы о боли, которую обещал Джозефу. В это время лаборатории в университете пусты, и я, как заинтересованный и успешный студент, получил разрешение на самостоятельную работу. Это дало мне возможность спокойно работать и самому убедиться, насколько научная или псевдонаучная моя теория. Когда приехал Джозеф, я хотел кинуться в его объятия, поцеловать его. Как же я по нему скучал! На миг мне показалось, что это взаимно, показалась радость на его лице… Показалось! Уилл коршуном вился вокруг Джозефа, и у нас не было возможности поговорить. Когда я работал в ночные смены, они ночевали вместе, абсолютно меня не стесняясь. И я часто улавливал мускусный запах Уилла на своей постели. Как же я удивился, когда встретил Уилла во время практики. Где? В акушерском отделении. Он был не сам — с соседкой по комнате Самантой. Они ожидали свою очередь на ультразвуковую диагностику. Я, конечно, скрыл свои эмоции, но мне кажется, я что-то не понимаю. Джозеф и Уилл любят друг друга, они вместе? Может, они все трое заодно и решили родить ребенка? Только зачем это Джозефу сейчас? Он совсем не тянет. Думаю, Джозеф всё-таки не знает. Пока я размышлял, стоит ли радоваться за Джозефа или нет, меня самого настигла неприятность: я столкнулся с ещё одним призраком прошлого. Точнее — он сам нашёл меня. В первый же день занятий. Отличное начало второго курса. Я стоял на остановке и ждал автобус. Рядом был Джозеф и несколько знакомых студентов. Кто-то окликнул меня: — Максимус! Я обернулся. Похоже, это имя приросло ко мне крепче, чем я думал... Он был просто огромен. Вырос... Внешностью, и правда, не был похож ни на Питера, ни на Лукаса — не было в нём их породы. Красота Паулы тоже ему не досталась. Только капризные складочки от носа к губам напоминали о ней. Это был Кевин. — Эй, иди сюда, сын шлюхи! — сказал он слишком громко. Его слова были обращены не только ко мне — он явно считал, что окружающим крайне важно узнать, кто моя мать и чей я сын. Джозеф прислушивался. Кажется, он не понимал, что происходит и кто этот важный господин. А мне было ужасно стыдно перед ним. На остальных — плевать. Но Джозеф... Кевин подошёл ближе. Рядом с ним я казался худощавым подростком. — Знаешь что? Ты, уродливая мразь! — Он кричал мне прямо в ухо, но адресовано это было публике. Его пухлые губы дрожали от ярости, изо рта летели брызги. Затем он разразился руганью. В основном — по поводу моих пятничных визитов к Питеру, будто я мог на них как-то повлиять. Но заодно не забывал упомянуть и о повышенном либидо моей матери, и о моём уродстве — как физическом (гетерохромия), так и моральном. Я пытался вставить хоть слово — хотя бы в защиту матери. Хотел как-то оправдать её не перед Кевином, а перед теми невольными зрителями спектакля. Но это было бесполезно: он не давал мне открыть рот. Видно, готовился заранее. Репетировал перед зеркалом. Мне надоело это слушать. Я решил не дожидаться автобуса и просто пойти пешком. Тогда он крикнул мне вдогонку: — Стой! Куда пошёл? Привет тебе от Магнуса! Эта фраза задела меня до дрожи. Я думал, что больше никогда не услышу это имя. Они знакомы? Тогда это всё меняет. — Что надо? — вмешался Джозеф. Он не отводил взгляда от Кевина, а затем взял меня за плечи. Я почувствовал, как у него напряглась рука. — Ничего. Ты просто не знаешь, с кем связался. Возьми. — Кевин говорил с ленивой усмешкой, будто сдерживал что-то. Он протянул Джозефу маленькую, словно игрушечную шкатулку, расписанную выцветшими оранжевыми птицами. Я знал. Знал, что там внутри. Что не нужно ничего открывать. Но Джозеф, не спрашивая, посмотрел внутрь. Помедлил и недоумённо сдвинул плечами. Затем повернулся ко мне: на его ладони лежала огромная скорняжная игла. Мне стало дурно. Я весь день пытался сосредоточиться на учёбе — безуспешно. Призрак прошлого воскрес и потянул за собой ворох гадких воспоминаний. Казалось, все вокруг знают, кто я, и бросают на меня презрительные взгляды. Было паршиво. Ночью пришли кошмары. А вместе с ними — паническая атака. Мне стало трудно дышать. Я с трудом добрался до кухни, чтобы не разбудить соседа. Там силы окончательно покинули меня — я сполз по стене на пол. — Тебе плохо? — послышался сверху голос Джозефа. "Нет, мне хорошо. Зачем спрашиваешь? И так понятно." Он включил свет и протянул мне стакан воды. Хезер, у меня был… сексуальный опыт. Без проникновения, но с выраженной эрогенной стимуляцией. Я не ожидал, что смогу на такое пойти добровольно. Это идёт вразрез с моими внутренними правилами Он опустился на холодный пол и сел рядом со мной. Аккуратно, боясь испугать, развернул меня к себе. А я позволил. Не оцепенел, не испугался — просто... Я хотел это. Он целовал, начал с темени. Потом — лоб, губы, подбородок. Мне это нравилось. Так как мы с тобой почти коллеги, Хезер, я передаю тебе этот дневник со всем его содержимым для использования в твоей научной деятельности на твоё усмотрение. Этой записью я подтвержаю своё согласие. Рассматривай приведённые ниже данные как документирование преодоления тактильной дефензивности и снятия сенсорной защиты в отношении конкретного(!) объекта. Потом его ладонь легла мне на промежность. Там ничего не было кроме тонких пижамных штанов. Никакого белья! Он мог чувствовать каждую мою анатомическую подробность. И это не в клинических условиях, а на полу нашей кухни! Я ощущал давление, тепло его ладони, — и у меня началась эрекция. Ты скажешь, это была рефлекторная реакция. Пусть будет так. Мне хотелось одного, чтобы он не прекращал. Джозеф такой умелый, опытный... Зачем ему такой я..? Не осуждай меня, Хезер. Я не для этого это пишу. Даже тогда я не сказал "нет". Я был готов принять от него всё. Только от него. А когда он остановился — мне стало страшно, что дальше ничего не будет. — Я не могу так, — сказал Джозеф. — Не хочу, чтобы это произошло здесь, на полу. Это неправильно… Пошли в комнату. Я знал, что нас там ждёт, и всё же подчинился без слов. По пути он захватил салфетку. Я сразу понял — зачем. Как он мог думать об этом в такой момент? Видимо, решил, что спать в луже собственной спермы — не самая приятная перспектива. Опыт? Стоит ли вообще упоминать, что мы были полностью обнажены? Раньше мы не позволяли себе ничего подобного. Я стоял перед ним — совершенно голый, зябко подрагивая от прохлады, пока он копался в своих вещах. Я подумал, что он ищет презерватив. Но нет, какие-то масло. Мы повалились на мою кровать. Джозеф поцеловал меня в живот, и я вдруг представил — как его губы опускаются ниже и касаются моего члена. Наверное, это могло бы быть приятно. Мне захотелось попробовать. Почувствовать на себе силу его рта. Он и правда опустился ниже. Я понял что он собирается делать, и это больше не моя дежурная фантазия — это реальность. Я отдёрнулся. Так не должно быть. Рот не для этого! Джозеф испуганно замер. Приподнялся на локтях, взглянул на меня. В его глазах было удивление. А я… я почувствовал стыд. Тупая школота! Глупый пацан! Трус. Т-р-у-с... Джозеф шепнул едва слышно: — Чёрт… Мне захотелось исчезнуть. Провалиться сквозь землю. Я вдруг подумал: если он захочет продолжить — я не буду больше дёргаться. Всё сделаю, как скажет. Пусть… трахнет меня. По-взрослому. Но Джозеф думал иначе. Он выдавил немного масла мне на член — и аккуратно размазал. Всё это время не отводил взгляда, будто проверял: как я? не испугался ли снова? Потом он позволил мне прикоснуться к его члену. Я прикоснулся и убедился — ничего не произошло. Просто кожа, просто тепло. Просто мы. На секунду! Мы не в клинике. Не в анатомичке. Мы не врач и пациент. Мы двое обнажённых людей в студенческой кровати. И это — не осмотр, не лечение. Это секс! Он убедился, что я не боюсь его трогать, и пошёл дальше. Той ночью мы много целовались. Иногда я сбивался, путался, но он был терпелив. Учил меня как лучше. И я учился. Мы кончили в объятиях друг друга. И после этого он не отстранился. Не ушёл на свою кровать. Касаться Джозефа мне приятно. Я почти не думаю, что это мужское тело. Это просто его тело. Мой Джозеф... Утром я проснулся с ощущением, что у меня есть человек, которому не всё равно на меня. Он помогал мне, когда я болел— просто так, по собственной воле. Между нами была близость. Мы вместе? Весь день я дорабатывал материал для Джозефа. Сделал даже больше, чем собирался. Вечером позволил Питеру выиграть у меня в шахматы. Получилось не слишком убедительно, и он посмотрел с недоверием. А Николас, которого я редко видел в доме, но всегда ощущал рядом, спросил, что случилось. Не заболел ли я? Я был слишком счастлив. Он покачал головой с недовольством и сказал, что радоваться так нельзя. Я ответил, что он ничего не знает. Похоже, знал. В субботу утром я завтракал с Агнес. Джозефа не было. После завтрака я обнял её и поспешил по своим делам. Вечером я собрал все электронные носители будущей научной работы Джозефа — «Этномедицинские подходы к акушерской анальгезии в условиях пустынных регионов», его бумажные черновики и коробку с частью лабораторных образцов: высушенные культуры и растительные препараты с предполагаемыми опийными и кровоостанавливающими свойствами. Я поднялся к себе. К нам. Что-то сразу насторожило меня, едва я вошёл. Из комнаты раздавались странные звуки, и воздух казался необычно тяжёлым. Я заглянул внутрь. Нет. Я не мог заставить себя сделать хоть один вдох. Лицо Джозефа, было так близко к расстёгнутой ширинке Уилла. Он был спиной ко мне и не заметил моего присутствия. Хорошо, что не заметил. Хорошо, что не знает, что я видел. Зато меня увидел Уилл. И это его, похоже, завело. Он сильнее прижал Джозефа к своему паху. Я осторожно поставил коробку на пол и вышел, стараясь не шуметь. А на что я, собственно, рассчитывал? Ему со мной интересно? Что я могу кому-то дать, кроме своих проблем? Они с Уиллом вместе уже два года. Настоящая пара. А я только всё испортил. Сделал больно себе. Им – тоже, если Уилл узнает. Какое право я вообще имел? С чего я вообще решил, что заслуживаю любви? Джозеф и так относится ко мне слишком хорошо. Слишком. Незаслуженно хорошо. Какой же я дурак! Всю ночь я колесил по ночному Эдмонтону. Раньше у меня не было возможности изучить как следует город. Под утро я охладил свой пыл в холодных водах Северного Саскачевана, погрузившись как можно глубже, туда, где уже ничего не слышно. Оставался под водой до жжения в легких, до звона в ушах. Настолько долго, насколько мне позволил мой инстинкт самосохранения. Интересно, у меня хватит силы наконец покончить с собой? Ладно, Хезер. Если вдруг тебя занесёт обратно в эту замерзшую дыру— можешь не беспокоиться о клиентах. У тебя будет полное собрание — вся эта мерзкая семейка в полном составе. От самозванца, который посмел назвать себя моим дедом (я это ещё проверю), до жирного Кевина. Я же надеюсь, что скоро выброшу их всех из своей жизни. Я готов рискнуть. Теперь о главном. У меня к тебе просьба, Хезер. Как ты уже поняла, я очень привязан к Джозефу. И Агнес мне не чужая, тоже. Ближе них у меня никого нет. Далее речь пойдёт о моём завещании. Я хочу, чтобы ты исполнила мою волю, если со мной что-то случится. ЗАЯВЛЕНИЕ О ПОСМЕРТНОМ РАСПОРЯЖЕНИИ ИМУЩЕСТВОМ Я, Dahil Safari, дата рождения 28 февраля 1995(?) года, настоящим излагаю свою последнюю волю и распоряжение на случай моей смерти или признания меня недееспособным. 1. Исполнение воли Назначаю Heather Evans полноправным исполнителем моей воли. Ты имеешь право действовать от моего имени, вести юридические дела и распоряжаться имуществом в рамках этого документа. 2. Автомобили Автомобиль Mercedes-Benz S-Class, подаренный мне Rashid ibn Haydar, навсегда остаётся в собственности Joseph Alan. Он был подарен ему безвозвратно и безоговорочно, в знак моего уважения и привязанности. Мой текущий автомобиль Toyota Land Cruiser также передаётся Джозефу. 3. Финансовые средства Ожидается поступление суммы в размере 1 000 000 USD на мой счёт. В случае моей смерти: — 2/3 этой суммы автоматически переводятся Peter Donovan; — оставшаяся 1/3 передаётся Joseph Alan. Также передаю Джозефу все мои личные сбережения в размере 10 000 EUR. 4. Ценности и личные предметы — Часы марки IWC Schaffhausen Portugieser, в оригинальной упаковке, купленные для меня Rahmon Sanbarni в Швейцарии, передаются Джозефу. — Все мои научные и исследовательские материалы, заметки, черновики, тексты — являются моей интеллектуальной собственностью. В случае моей смерти они полностью переходят к Джозефу Алану, с правом публикации, хранения и распоряжения по его усмотрению. 5. Вознаграждение исполнителю Heather Evans получает 5% от общей суммы всех денежных средств, поступивших в результате исполнения этого документа, как компенсацию за организационную и юридическую работу. 6. Приложения Банковские реквизиты, нотариально заверенные расписки, а также доверенности вложены в блокнот, направленный с этим письмом. Когда ты это прочтёшь — всё уже определится. С искренней преданностью, Dahil Safari