ANGIAK

Три года спустя: Королевский госпиталь Университета Альберты Уилл Смит корчился на больничной койке от боли. Приступы начались ещё вчера, но некоторое время получалось игнорировать боль. Не хотелось оставлять без контроля свой дышащий на ладан бизнес, который в последнее время всё больше решился. Никак не получалось не то что приумножить, а даже удержать то, что имелось. Три года назад родители совершили фатальную ошибку, передав Уиллу львиную долю семейного бизнеса. Это был жест абсолютного отчаяния. Они давно догадывались о "специфических" вкусах своего единственного сына и, будучи людьми с непомерными социальными амбициями, до одури боялись огласки. В их элитном кругу подобные вещи означали репутационное самоубийство. Пытаясь "спасти" наследника от позора, они буквально подложили под него Саманту — женщину, которая казалась им идеальной, безопасной ширмой для правильного брака Уилл был слишком молод для брака, его сверстники не думали о таких вещах, но ситуация была слишком серьёзной: он мог совершить ошибку, которая окончательно бы закрыла для него путь в элитные круги. Передавая капитал, родители фактически "закрыли" для него возможность вернуться к прежней жизни, и теперь его финансовое положение зависело от того, как он справится с ролью главы семьи. Замужество преобразило Саманту до неузнаваемости. Она перекроила себя по лекалам из соцсетей — особенно в области ягодиц: казалось, её задница теперь живёт собственной жизнью и начинается где-то сразу под коленями. Накачанные до карикатурного «утиного клюва» губы и ресницы, густые, как малярные щётки, только усиливали ощущение нелепости. Богатый муж не привил ей вкуса, а умеренность так и осталась для неё чуждым понятием. Беременность сделала её раздражительной и злой. Старшие Смиты надеялись, что после родов всё наладится, но стало только хуже. Саманта не упускала случая публично унизить мужа — в прессе, в интернете и даже среди его друзей. Она не ограничивалась жалобами. Саманта писала посты и статьи, обвиняя Уилла в «репродуктивном насилии» и утверждая, что гомосексуалы якобы пользуются неопытными девушками. В своих публикациях она прямо намекала, что у мужа были связи с мужчинами. Глупые траты Саманты сначала вызывали у Уилла лишь недоумение. Пока они не били по бюджету, он снисходительно пожимал плечами. Но вскоре аппетиты выросли. Теперь ей было мало новой машины, украшений, дизайнерских сумок, часов, поездок в дорогие спа и бесконечных салонов красоты. Она желала большего — доли в бизнесе, права голоса и участия в решениях. Саманта всё чаще мелькала у блогеров с самой разной аудиторией. Она жаловалась на лицемерие богатой верхушки, делилась ужасающими — но, вероятно, вымышленными — подробностями из жизни гомосексуалов, будто гомосексуальность Уилла уже была доказанным фактом. Рассуждала о крахе семейных ценностей и упадке христианской морали. Со временем Саманта завела собственный канал и уже говорила там всё, что хотела. Канал быстро набрал огромную аудиторию — от религиозных фанатиков всех мастей до домохозяек с самыми разными представлениями о морали и жизни. Уилл не понимал, как невзрачная замарашка превратилась в скандальную охотницу за хайпом. Саманта выкачивала ресурсы семьи с эффективностью промышленного насоса. Она быстро усвоила: в этом доме её терпят лишь до тех пор, пока она молчит о предпочтениях мужа. И она заставила их платить за это молчание. Главным же козырем стала дочь — единственный рычаг, против которого у Смитов не было защиты. ​К двум годам дочери Саманте надоело играть в семью. Материнство её тяготило. Ребёнок был для неё лишь входным билетом в высший свет, и, получив его, она перестала притворяться. В то же время Уилл впервые со дня свадьбы сорвался — переспал с мужчиной. Он сам не понял, как это вышло. Скорее всего, сработала тоска: любовник смутно напоминал Джозефа. ​Уилл не догадывался, что всё было срежиссировано. Саманте хватило пары тысяч долларов, чтобы найти подходящего «двойника» и выставить слежку. Она слишком хорошо изучила вкусы мужа. Дальше всё развивалось по сценарию: подстроенное разоблачение, театральные слёзы и мгновенный слив в прессу. Громкий скандал стал началом затяжной войны за имущество, опеку и алименты Уилл выбивался из сил, цепляясь за остатки репутации и стараясь сохранить состояние внутри семьи. Осунувшаяся мать смотрела на него с жалостью и всё время просила прощения — и этим лишь усиливала боль Уилла. Она недооценила ту самую «серую мышь», которую сама же и подложила под сына. Думала: неинтересная мужчинам девушка будет благодарна за замужество, обеспеченную жизнь и хорошее отношение. Просчиталась. Чем хуже становилась жизнь Уилла, тем чаще он вспоминал Джозефа. Их пробежки по утрам, отдых на побережье. И то, как сам его отверг. ​На удивление, Джозеф не просто остался на плаву, а стал вполне успешен. Он не утонул в кредитах, как многие, а напротив — получил солидную премию за научную работу и заработал имя в медицинских кругах. Уилл знал, кто обеспечил Джозефу этот мощный старт. Но Дахил давно исчез его жизни, а Джозеф продолжал удивлять — и не за счёт удачи. Тот дикий мальчишка лишь задал импульс, но всё остальное Джозеф выстроил сам. Пока Уилл превращал миллионы в долги, Джозеф медленно, но упорно выкарабкивался из своих проблем, шёл к стабильности. Агнес сделала ставку на ту лошадку. Браво. И выглядела она теперь потрясающе — особенно в сравнении с Самантой.

***

Уилл чувствовал себя одиноко. Время от времени к нему подходили какие-то люди, задавали вопросы, брали анализы, трогали живот. Они нажимали на его тело где-то внизу, а потом резко отпускали, и Уилл ощущал невыносимую боль. Не тогда, когда твердые пальцы хирурга давили на живот, а именно тогда, когда они внезапно отпускали. Бледный, уставший от боли, Уилл лежал на больничной койке, его сознание плыло в тумане, а единственным его желанием было, чтобы мучения наконец прекратились. — Вы сегодня ели, мистер Смит? — прозвучал знакомый голос, и сердце Уилла сжалось. Он даже не сразу понял, что слышит его. Он приподнялся на локтях, стараясь не показывать, как тяжело ему даются эти простые движения. Лицо обладателя самого сексуального голоса в мире скрыто под маской, видно только глаза и брови, но Уилл мгновенно узнал их. Глаза, которые не поддавались простому описанию: они могли быть серыми, карими или зелеными в зависимости от погоды, от освещения, но сегодня они были болотного оттенка. В груди Уилла стукнуло сердце, и перед глазами замелькали образы. Джозеф! Он едва мог поверить, что снова видит его. На мгновение Джозеф снял маску, и его улыбка озарила лицо, обнажив белоснежные зубы. Но как только улыбка исчезла за маской, он снова стал серьезным, как и раньше. — Нет, Джоз, я не ел сегодня, — Уилл покачал головой, пытаясь не выдать, как его тронул этот неожиданный момент. — Хочешь пригласить меня на ужин? — Боюсь, что на сегодняшний вечер, точнее ночь, у нас с вами другие планы, мистер Смит, — подмигнул Джозеф, и его рука потянулась к блокноту, чтобы что-то записать. Ему не нужно было задавать много вопросов, чтобы собрать анамнез, он и так всё знал. — Меня здесь бросили, я не знаю, что со мной, — пожаловался Уилл. — Ситуация сложная, да, но не переживайте, — терпеливо объяснил Джозеф. — Недавние сложности с операционными бригадами. Их недостаточно. — Операционными? — Содрогнулся Уилл. — Что со мной? — С вами ещё не говорили? — спокойно спросил Джозеф, поддерживая спокойствие и профессионализм. — О чём со мной должны говорить? — Прежде всего, не волнуйтесь — прогноз хороший. Немного поздно, но всё будет хорошо. Мы начнем лечение в ближайшее время. — Что со мной, не тяни? Я умру? — Уилл почувствовал тревогу, ведь отстранённость Джозефа, даже если она была профессиональной, не могла не пугать. — У вас воспаление червеобразного отростка — аппендицит. Это довольно распространённая ситуация, и в большинстве случаев всё проходит без осложнений. Я буду следить за вашим состоянием и контролировать вашу боль. Операция нужна, но всё будет в порядке. Хирурги займутся этим. Джозеф мягко дотронулся до бледного лица Уилла, давая понять, что он рядом, и на мгновение его выражение стало более человечным. Уиллу стало тепло. Воспоминания о прежней жизни с Джозефом, о тех днях, когда они вместе бегали по осеннему парку, нахлынули с новой силой. Если бы он знал, что будет так, то никогда бы не позволил Джозефу взять себе соседа. — Я могу выбрать вариант наркоза? Учитывая наше с тобой знакомство? — начал торговаться Уилл. — Нет, вы не в супермаркете, мистер Смит, — в голосе Джозефа появились неожиданные интонации. Он вдруг напомнил Уиллу своего бывшего соседа по комнате — Дахила. Когда между ними возникло это сходство? Профессиональное? — Ну хоть сейчас можно всё это обезболить? — спросил Уилл, уже не споря. — Я уже ввёл вам препарат. Этого достаточно. Уилл не заметил, когда именно Джозеф что-то ему ввёл, но поверил. Волна расслабления прокатилась по телу. Перед тем как уйти, Джозеф вдруг спросил: — Родные в курсе? Уилл покачал головой. Нет. Родители с дочерью в отъезде. А кроме них у него никого нет.

***

В следующий раз Уилл увидел Джозефа, когда оказался на операционном столе. Голова кружилась, а перед глазами танцевали разноцветные пятна, перемешиваясь в одну неясную массу. Огромные лампы над ним казались чуждыми, как тени из кошмаров. — Уилл? — послышался голос Джозефа, словно издалека. Звучал он размыто, как будто на другом конце туннеля. — Ты хочешь мне одеть маску? Это наркоз? — Уилл пытался кричать, но голос был не его, а скорее искажённым, как будто слова расплывались и теряли форму. — Я не хочу, мне и от спиртного плохо… — Я не собираюсь с вами пить, — ответил Джозеф, и Уилл почувствовал, как его тело теряет всякую твёрдость, как будто его окутывала тяжёлая, липкая темнота. Он погружался в неё, не сопротивляясь. Таким молчаливым Джозефа он устраивал куда больше. Можно было приступить к интубации трахеи, чтобы перевести пациента на искусственную вентиляцию лёгких. Теперь Джозеф полностью контролировал его дыхание, и только он будет решать, как тому дышать.

***

Джозеф задержался в послеоперационной палате немного дольше, чем обычно, наблюдая за Уиллом. Тот уже дышал самостоятельно, чувствовал себя удовлетворительно, его артериальное давление и ЧСС были в пределах нормы. А вот Джозеф чувствовал себя неспокойно. Ему часто снилось, как перед ним на операционном столом лежит кто-то близкий. Эти сны были настоящим кошмаром. И вот, теперь этот кошмар стал реальностью. Теоретически, он мог бы отказаться от лечения пациента по этическим причинам, но на практике такой выбор был невозможен. Отказ означал бы переключение на другого пациента — более сложного, с которым Джозеф еще не был готов справиться, не хватало квалификации. Операция затянулась дольше, чем предполагали хирурги — начался перитонит. Джозеф вёл анестезию сосредоточенно, почти молча. Он замечал малейшие отклонения: падение сатурации, нестабильный ритм, дрожание век, не предусмотренное фазой наркоза. До всех приборов, до всех анализов — он чувствовал это кожей. Интуиция всегда подсказывала ему осложнения раньше, чем они становились очевидны на КТ или в результатах лабораторных исследований. Он сохранял спокойствие там, где паниковали коллеги, и настораживался, когда все остальное казалось в норме.

***

В последние месяцы Джозефу приходилось работать сверх нормы, и он понемногу выгорал. Закончив с Уиллом, он прошёл по запутанным лестницам и коридорам, пока не оказался на самом верху. Там была тайная курилка для персонала — не для всех, а только для своих. Джозеф встал напротив приоткрытого окна, вдыхая прохладный осенний воздух. Он закурил, глядя, как дым смешивается с туманом, а ночной Эдмонтон за стеклом рассыпается на тысячи далеких, игрушечных огней. Сделав ещё один глубокий затяг, он вдруг почувствовал, как слегка его качнуло — будто от усталости или лёгкого опьянения. Он расставил ноги шире, чтобы удержаться на ногах, и задел что-то твёрдое. Это был ботинок. Очень знакомый ботинок. Он взял телефон и посветил вниз. Не ошибся — перед ним на полу лежал Дахил.