ANGIAK

Дахил успешно окончил медицинскую школу и столкнулся с суровой реальностью резидентуры. Первый год оказался самым тяжёлым. Совмещать основную работу с исследованиями в лаборатории стало невозможно, поэтому науку пришлось оставить до лучших времён. На смену постоянному голоду и холоду пришёл хронический недосып. Еду он теперь мог себе позволить, но времени на сон не оставалось. В этот раз ему повезло: удалось устроиться поспать в полутёмной нише на верхнем техническом этаже, где редко бывает кто-то посторонний. Это была нелегальная курилка. Официально курить запрещено, но мощная вентиляция здесь исправно поглощала и запахи, и дым. По ночам на этаже не было ни души. Дахил забился в угол, выставил таймер на телефоне и провалился в тяжелое беспамятство. Эти минуты были единственным, что принадлежало только ему.

***

Джозеф не поверил своим глазам. Два человека, некогда значившие для него так много, — в один день. Первый спал под наблюдением в послеоперационной палате. Второй — свернувшись клубком на кафельном полу в курилке. — Ну надо же… Ты! — сказал он вполголоса, будто боялся разбудить, — Предатель. Он выпустил дым рядом с его лицом, но тот даже не шевельнулся.Такой же упрямый. Такой же уставший. Когда-то Дахил сделал ему больно. Чертовски больно. Ведь тогда он ушёл не прощаясь, даже не попытавшись поговорить, объясниться. ​Джозеф надеялся, что со временем эта рана затянется или хотя бы перейдёт в терпимую хроническую стадию. Но медицина здесь бессильна: спустя три года болело всё так же остро, как в первый день. Он не искал встречи, не настаивал и не преследовал — он уважал чужой выбор. Но сейчас, стоя в полумраке технического этажа, Джозеф понял: всё это время он просто учился жить с фантомной болью, которая никуда не делась. ​Как же он бежал от неё — от этой боли: менял партнёров, пробовал женщин. Агнес смотрела на него с тревогой и непониманием. Он и сам себя не понимал. Как этот неловкий, пугливый, ощетинившийся от всего мира мальчишка смог так глубоко запасть в сердце? Чем он сумел вытеснить оттуда всех остальных — куда более опытных, зрелых, психически стабильных? ​Правду говорил Нейджел — Дахил не человек. Он эльф. Эльф — это почти как ангел. А можно ли, однажды узнав вкус любви с ангелом, потом желать кого-то из людей? Джозеф не смог. Он снова осветил его лицо телефоном. Дахил повзрослел. На коже лёгкий налёт щетины — уже бреется. Почти мужчина. И от этого — ещё более желанный. Джозеф терялся, не зная, разбудить ли его или оставить спать. В руках у любимого был телефон с включенным таймером, цифры неумолимо отсчитывали последние минуты. Еще двенадцать. Холодный кафель, короткий рукав больничного костюма. Неудивительно, что Дахила временами пробивала дрожь. Спать. Отдать ему эти несколько минут покоя — вот что оставалось Джозефу. Он напоследок ещё раз взглянул на лицо Дахила, в его волосах и на лбу следы высохшей крови. Не своей. Чужой. Возможно, присутствовал на родах. Удивительно, как он не почувствовал. Обычно в таких случаях хочется вытереться. Джозеф на секунду замешкался, а потом скинул с себя худи накинутое поверх пижамы и накрыл им спящего.

***

— Можете двигаться, как угодно, мистер Смит, — сказал Джозеф, аккуратно поворачивая его на бок и массируя спину, разглаживая бледные розовые полосы, оставленные складками простыней. — Под вами никаких трубок. Только катетер. И капельница. Через пару часов вы сможете встать — и избавитесь от уретрального катетера. Мужчины, как правило, особенно его не переносят. — Следующую фразу он сказал уже другим тоном — менее формально: — Как ваша дочь, Уилл? Уилл кивнул. Непонятно, хорошо или плохо, просто кивнул. Джозеф не стал переспрашивать. Эта девочка — не его забота. — Прости меня, Джозеф, — прошептал Уилл. — Я тогда… подпортил тебе жизнь. И ему тоже. — Не мучайся насчёт Дахила, — сказал Джозеф, уже обращаясь на «ты». — Он гетеро. Или, может быть, асексуал. Я и сам не до конца понимаю. Жаль, что у тебя всё так… Не сложилось. Правда. Ты не заслужил всего этого. — Он говорил о Саманте. Та не уставала твердить имя Уилла на каждом шагу. Джозеф коснулся Уилла, будто прощаясь. Его смена закончилась ещё час назад, и он мечтал оказаться дома — усталость давала о себе знать. Но Уилл схватил его за руку холодными пальцами: — Побудь со мной… ещё немного. — Нет, — покачал головой Джозеф. — Правда не могу. Если не посплю — завтра упаду с ног. Но, вопреки собственным словам, Джозеф остался с другом до самого вечера. Он помог ему подняться, дойти до туалета, принять душ. Накормил. И только когда Уилл уснул, наконец, поспешил домой. На стоянке стоял внедорожник Дахила. Джозеф замечал его уже не первый раз. Похоже, он уже живёт на работе. Садиться за руль после смены врачам запрещено: клиника покрывает расходы на такси. Эта политика вызывала у Джозефа недоумение. Интересно, почему оперировать по десять часов подряд без сна можно, а вот вести машину — нет? Но Дахилу на правила госпиталя было наплевать. Он игнорировал любые рекомендации, если это не был закон или чёткое предписание, за нарушение которого грозило реальное наказание. Он всегда умел обходить запреты. Джозеф старался не интересоваться жизнью Дахила, но новости о нём доходили постоянно. Дахил успел стать фигурантом громкого скандала — настолько громкого, что его имя даже засветилось в прессе. Подробности дела не афишировались, упоминалось лишь, что по вине резидента клиника выплатила огромный штраф за нарушение врачебной этики. ​Должно быть, руководство госпиталя невероятно ценило Дахила, раз позволило ему остаться. Но то же самое руководство, не желая спускать всё на тормозах, поспособствовало максимально унизительному наказанию для своего лучшего сотрудника. Его заставили оправдываться в суде и, согласно приговору, назначили сотни часов общественных работ. Кроме того, его обязали пройти курсы по профессиональной этике, конфиденциальности и гендерной чувствительности — и, по всей видимости, Дахил действительно их прошёл, хотя, скорее всего, ненавидел каждую минуту. ​Джозеф грустно усмехнулся, представив Дахила в флуоресцентном жилете «community service». Перед глазами так и стояла картина: Дахил, жертвуя своими единственными выходными — теми крохами времени, которые он мог потратить на сон — с отсутствующим видом сортирует мешки с пыльным чужим тряпьём на складе благотворительного фонда или таскает тяжёлые строительные обломки после ремонта в общественном центре. ​Наверняка случайные свидетели его позора старательно отводили глаза, заметив эту неуместную, слишком аристократическую здесь осанку. Ему, без сомнений, было тошно. Но, по сути, Дахил сам виноват. Привычка называть вещи своими именами всегда стоила ему слишком дорого. Он так и не научился подстраиваться под реальность. В жизни же самого Джозефа многое изменилось. Теперь у него есть своя крыша над головой. Вернее, взятая в ипотеку квартира, которую он делит с Агнес. Это не совсем то, о чём мечтал Джозеф, но в будущем он сможет позволить себе жильё получше. Квартира в тридцати минутах езды от Даунтаун, на седьмом этаже высотного дома. В их квартире две отдельные спальни с санузлами, а посредине большая гостиная с кухней. Всю квартиру объединяет длинный балкон, из которого можно попасть в любую комнату. Агнес уже два года как перебралась в Эдмонтон и устроилась на работу в супермаркет. Всё так же одинока. Впрочем, как и сам Джозеф, который перепробовал все виды отношений за короткое время и предпочёл остаться один. Два одиночества под одной крышей. У матери и сына был неписаный договор: кто первый находит себе пару, тот и съезжает. Но Джозеф не верил, что в ближайшее время в их жизни что-то изменится.

***

На следующий день Джозеф помог Уиллу собраться домой. Пациент уже был почти одет. Оставалось только дождаться опаздывающего Нейджела, который вызвался подвезти его. Больше к Уиллу никто так и не наведался. Джозеф знал: причина в Саманте. Безумная, одержимая Саманта морально растоптала Уилла — и у того не осталось ни сил видеть друзей, ни самих друзей. Только миллионные убытки и репутационные потери. — Ничего, Уилл. Ты справишься. Выстоишь, — подбодрил его Джозеф. Уиллу было тяжело смотреть на него. Такой родной — и такой чужой. В Джозефе уже начала проступать та лёгкая циничность, присущая людям его профессии. — Прости меня, Джозеф. В разрыве наших отношений виноват только я. Ты был прав. Таким, как мы, сложно найти пару, а ещё сложнее — удержать. Имея тебя, я даже не попытался сохранить то, что было. Всё из-за моей трусости. — А я, наоборот, благодарен тебе. За то, что ты был рядом, пусть и недолго. И за Дахила тоже благодарен. Если бы не он — моё образование, моя теперешняя работа были бы под вопросом. — Хочу тебе сказать: вы с ним очень похожи, — тихо проговорил Уилл. — Не знаю, как объяснить… Это не внешнее сходство, не портретное. Другое. Вы одинаково улыбаетесь, одинаково смотрите, двигаетесь… — Бывает, — протянул Джозеф, не глядя на него. — Нет, вы действительно созданы друг для друга, — настоял Уилл, — Я знал, что между вами зреют чувства. Это было так заметно. Тогда, в общежитии, ты даже не особенно хотел, просто не знал как отказать… ну, ты понял. Я специально не закрыл дверь — чтобы он увидел, кто здесь чужой. И унижал его осознанно, чтобы он почувствовал себя лишним. У него какие-то комплексы, и я хотел, чтобы он понял: ему не место среди «нормальных». Я портил ему репутацию — так же, как теперь портят мою. И знаешь… я это заслужил. — Никто не заслуживает того, что с тобой происходит, — грустно улыбнулся Джозеф. — А он… он не слишком-то пострадал от твоих выходок. Он не такой, как ты или я. О тебе позаботились предки, обо мне — Агнес. А он? Он — ущерб. Несостоявшийся аборт. Ангиак. Его чем больше бьют, тем он сильнее. Тем упорнее борется за свою жизнь. Знаешь, Уилл, у северных народов — алеутов, инуитов есть миф о сущности, в которую превращаются дети, выброшенные на холод умирать. Люди верили, что тело умирает, но душа не уходит. Так вот, он считает, что умер там… И стал мстительным духом. Ангиак — так его называют. Этот дух приходит по ночам к своей матери, чтобы пить её молоко… и продолжает приходить, пока не выпьет у неё всю кровь. Потом берётся за родственников, а потом — за весь посёлок. Джозеф на мгновение замолчал, глядя в окно. — Ангиак становится только сильнее, если пытаться от него избавиться. Макс… Дахил… он такой же. Ангиак — это совесть. Он навещает своих обидчиков по ночам. Иногда — в образе белой полярной совы. По каким-то причинам у него не было имени в детстве… Хотя я думаю, он просто его не запомнил. У него слишком много совпадений с той мифической сущностью. Его можно сколько угодно позорить, унижать, поливать грязью, возводить наговоры — но ничего к нему не прилипает. Ему всё равно. Прилипает к тому, кто пытается его испачкать. — Я с этим не согласен, — хрипло возразил Уилл. — Всё к нему прилипает. Он просто не показывает, но страдает. Как ты, как я, как все. Ему даже хуже. Больнее. Я это знаю. Дахил живёт по соседству со мной — в Ричи, у самой лощины Милл-Крик. У него дом, немного подунывший, но уютный. Самый крайний. Угловой. Я часто вижу его Land Cruiser, когда гуляю с дочерью в парке. Иногда вижу его самого — он тоже там бывает. Всегда один. Наблюдает за канадскими казарками. Представь, ему даже прогуляться не с кем. А домой идти не хочется — там никто не ждёт. Иногда я слышу, как он играет на фортепиано у себя в доме. Всегда что-то грустное. Но мне нравится его игра. Я иногда останавливаюсь, чтобы послушать. И не только я. Многие. Он прикрывает окна, чтобы не так было слышно, но всё равно слышно. У меня сосед — профессиональный музыкант — он тоже слушает. Говорит, у Дахила очень высокий уровень. Это не музыкальная школа. Гораздо выше. Даже не консерватория — талант. Только вот последние полгода я больше не слышу музыку. Думаю, с ним что-то происходит. Он как будто потух. И это не просто усталость. Не знаю… У него, кстати, есть документы на другое имя. Может, это как-то связано. — Откуда знаешь? На какое имя? — Он снимал номер в отеле моей семьи, когда был с тем арабом… Эттвелл Тайлер. Он назвался этим именем. — С каким арабом? — удивился Джозеф. — Он провёл с ним три дня, — продолжил Уилл. — И этот араб… очень серьёзная фигура. Замечу, теневая. При нём мощная служба безопасности. — Служба? — переспросил Джозеф. — Да. Они начали работу ещё за день до его заезда. Проверили всё: номер, смежные помещения, вентиляцию, выходы. Видеонаблюдение на этаже отключили. Сотрудников, которым предстояло попасть на этаж, проверили по документам. Нескольких — сняли со смен. Вместо них привлекли подготовленный персонал, в том числе вооружённый. — Аэропорт они, случайно, не перекрыли? — усмехнулся Джозеф. — Думаю, могли бы. На время визита этот отель стал охраняемым объектом. Так что почему бы и нет? Поверь, Джозеф, — там был другой Дахил. Совсем не тот, которого ты знал. Он органично вписан в круг тех немногих, кто держит в руках богатства мира. — Этот араб — один из опекунов Дахила… — сообщил Джозеф, — Рашид или Рахмон. Я, конечно, не уверен, что они настолько влиятельные. Не бедные, ясно, но не тот уровень, чтобы перекрывать аэропорт. — Это был Рашид ибн Хайдар. Он напрямую связан с королевской семьёй. Думаю, он гораздо влиятельнее, чем ты себе представляешь. — Уилл на мгновение замолчал, будто колебался, стоит ли говорить дальше. Потом всё же сказал: — Я не уверен, имею ли право рассказывать тебе это… Но ты должен знать. Дахил и Рашид — не просто опекун и подопечный. Там — большее. — Глупости, — отрезал Джозеф. — Рашид его воспитывал с детства. — Может, и воспитывал. Но под себя, — усмехнулся Уилл. — Я был в их номере. После них. Поверь, опекуны не делают того, что я там увидел. Весь персонал, кто имел доступ, подписал соглашение о конфиденциальности. Так что они даже не пытались скрыть следы. Там был секс. — Нет. Не может быть, — на лице Джозефа появились одновременно улыбка и недоверие. — Ты ошибаешься. Это мог быть Рахмон. С Рахмоном — возможно. Его все хотят. — Я видел обоих. В соцсетях. Поверь, я способен отличить одного от другого. — Я не верю тебе Уилл. Нет, — Джозеф побледнел. — У Рашида ничего не было с воспитанником. Я бы почувствовал. Я лежал с ним в одной постели. Касался его. Не верю. У него со мной было впервые. Понимаешь? — Ты не знаешь его, Джозеф. Дахил вполне мог спать со своим опекуном. Он — холодный, расчётливый. За деньги — он способен подставить свой зад. Его мать была такой же. В кампусе про неё ходили слухи… Джозеф знал откуда эти слухи — Кевин. Он молча опустился на корточки, чтобы завязать шнурки на кроссовках Уилла. Он не хотел, чтобы тот видел его лицо. Хотел поскорее сбежать из палаты и не продолжать больше этот разговор. Где же Нейджел? Он же давно выехал.Почему так задерживается? Уилл решил проявить самостоятельность и наклонился к своим кроссовкам. Резкая боль пронзила его тело и он вскрикнул. Джозеф обнял своего бывшего. Не осталось никаких обид, злости — ничего. Только жалость. Он жалел Уила как близкого друга, как брата.

***

«Как он мог? Да он же ему в отцы годится!» — Джозеф кипел от отвращения, смешанного с ядовитым, собственническим инстинктом. Он искал встречи с Дахилом. Тот обязан дать объяснение. Это необходимо. Почему он спит с Рашидом? И кто вообще этот Рашид? Урод. Педофил. Полез к мальчику, которого должен был защищать. Дахил, время от времени мелькал где-то рядом, но задержаться, поговорить по-настоящему не удавалось. Джозеф был перегружен. Между операционной и интенсивной терапией он и голову вверх не успевал поднять. --- Только три недели спустя Джозеф увидел Дахила в больничном food court. Был поздний вечер, до закрытия оставалось совсем немного. В зале — несколько родственников пациентов, трое вечно голодных студентов, один утомлённый техник и пара потерянных душ, греющих руки на картонных стаканчиках с кофе. Дахил стоял с подносом, ища столик в самом отдалённом углу. В этом весь он — всегда избегал лишних контактов. Джозеф подождал немного, пока тот устроится, и подошёл. — Добрый вечер, мистер Сафари. Дахил устало глянул на него и занялся сэндвичем. Разговаривать явно не планировал. — Не поздновато ужинать? — весело спросил Джозеф, усаживаясь напротив. — Пост, — буркнул Дахил. — Рамадан? — Ашура. — Разговаривать тоже запрещено? — Пока только есть до захода солнца. Но мысль здравая. — А разве ты не должен быть в женской больнице? — Меня сослали сюда, — сдержанно усмехнулся Дахил. — Неужели маньячил? Дахил не сразу ответил, продолжая жевать и чуть улыбаясь. Наконец откинулся на спинку стула. — Скажем так… плохо себя вёл. — Опять проблемы с поведением? — присвистнул Джозеф. — У меня нет проблем с моим поведением. Проблемы у тех, кто со мной работает. — Тебе бы к специалисту… — Психиатр? Хезер тут. В Канаде у неё теперь полный рай для опытов. А я — её лабораторная крыса. Не беспокойся — органики не нашли. Я здоров. Ментально здоров, слышишь? — Надо же, — Джозеф недоверчиво прищурился. — Ты сейчас свободен? Дахил кивнул. — Доедай свой сэндвич. Поднимемся в курилку. Доесть сэндвич на этот раз не удалось. И в курилку подняться тоже. В food court вошла медсестра, махнула рукой в сторону Дахила. Его лицо мгновенно стало сосредоточенным. Он виновато взглянул на Джозефа, слегка коснулся его плеча. — Ухаживаю за тяжёлым пациентом. Прости.

***

В курилке они всё же встретились. Через три ночи. Дахил снова спал прислонившись к стене. Снова на нём ничего не было, кроме больничного серого костюма. Снова он вздрагивал от холода. Но в этот раз у Джозефа не было чем его укрыть. Он сел рядом и пригрел его, как делала с ним в детстве Агнес. Впервые почти за четыре года Джозеф снова обнял его. Он вдруг вспомнил, какие у него мягкие волосы. Как пахнет. Как дышит — негромко, прерывисто, будто ребёнок. Он согревал его дрожащее тело собой, гладил по спине, вдыхал этот запах, до боли знакомый и забытый. Дахил пошевелился. Поднял голову. Их глаза встретились. Дахил посмотрел удивлённо, как будто осуждающе. А потом… Потом его лицо приблизилось к лицу Джозефа, их лбы соприкоснулись. Дахил неловко набросился на желанные губы — жадно и беспомощно. Было непонятно, то ли это были укусы, то ли поцелуи. Он неутомимо терзал Джозефа, громко сбивался с дыхания. Прижимался, будто боясь отпустить, но тут же отстранялся, недовольно ворча. «У него не было никого, — с особым удовлетворением заметил Джозеф. — Он даже не знает, что со мной делать. Всё так же не умеет целоваться.» Джозеф взял инициативу в свои руки и сразу вырвал из груди Дахила сдавленный, удивлённый звук. Так долго сдерживаемое желание рвалось наружу. Джозеф больше не мог терпеть — он не мог быть без своего Дахила. Он хотел его. Его рука скользнула по тонкой ткани костюма, опускаясь всё ниже. Дахил ответил — толкнулся навстречу. Один раз, второй… Но затем вдруг вскочил и сел у противоположной стены, сжимая колени. — Иблис, я чуть не кончил… Чуть не испачкал костюм… — по-детски пожаловался он. Джозеф улыбнулся и сел рядом, обнял его. Взял его руки в свои и прижался губами, осыпая их мелкими поцелуями. Добравшись до запястья, он почувствовал губами грубый, но такой знакомый шрам и тихо спросил: — Кричал? Дахил мотнул головой — ответ был одновременно и да, и нет. Скорее, он просто уклонился от прямого ответа. — Кричал, мой хороший. Кричал. Разве этого стоит стыдиться? — сказал Джозеф и выдохнул тёплый воздух на шрам Дахила, будто согревая. — Мне как-то приснился сон. Давным-давно, когда мне было лет семнадцать. Я уже знал, что стану врачом. Приснилось, будто я очень далеко от дома. Крошечная комната с зарешеченным окном и старое пианино в углу. На кровати, под простынёй, — странное существо: худое, тонкое. Оно почти не двигалось, словно любое движение причиняло боль. Казалось, оно умерло. Даже кричать уже не могло. Я подошёл, хотел помочь. Одеяло сдвинулось, и я увидел… мальчика лет десяти. Лицо разбито, в свежих синяках, губы кровоточат. Он, кажется, жаловался мне — но губы не двигались. Будто мы говорили телепатически. Он жаловался, что не может ничего изменить и не в силах справиться с тем, что происходит. А я… я тоже не мог ничего сделать. У меня не было тела — только дух. Этот сон долго не отпускал меня. Теперь понимаешь, почему я выбрал свою специальность? Дахил удивлённо смотрел на друга, будто о чём-то вспоминая. — В школе у нас действительно были решётки на окнах. И пианино в углу, — медленно произнёс он. — И травмы ты тоже получил в школе, — тихо сказал Джозеф. — Это был ты? Мне приснился ты? Но как такое возможно?.. Дахил пожал плечами. — Желание, чтобы рядом оказался кто-то, кто меня по-настоящему хотел бы защитить… тогда было невыносимым. Больше мне нечего сказать. — В школе тебя называли Эттвеллом? — спросил Джозеф. Дахил кивнул.

***

Внизу на лестнице послышались шаги. Дахил быстро вскочил на ноги и отошёл к противоположной стене. Подошли двое молодых хирургов. Они остановились посреди коридора и, довольные собой, оживлённо обсуждали удачно проведённую операцию. — А ты как, Макс? — спросил Джозеф, переговариваясь через вошедших. Дахил молча указал на свой бейдж, где рядом с фотографией и должностью значилось имя: Дахил Сафари. — Хорошо. Спасибо за… — Он обнял себя руками, словно кутаясь в одежду. Это было похоже на танцевальное движение. Джозеф кивнул — понял. — Оставь себе. Дахил жестом показал сердце — пульсирующее, живое. Он благодарен. Джозеф понял: это не просто жест, это пантомима. — Как Питер? Лицо Дахила омрачилось. — Болеет. Джозеф приободрил: — С нынешним уровнем медицины всё должно быть хорошо. Дахил покачал головой. Нет. Уже не будет. — Он хочет умереть, — прошептал он. Джозеф понял: в жизни этого мальчишки многое изменилось. Раньше он не замечал у него такой привязанности к Питеру. Казалось, старик был ему врагом. А может, и не было там настоящей ненависти — только боль и растерянность? Продолжая разговор сквозь гомон хирургов, Дахил вдруг спросил: — Ты хоронил близких? — Нет.