ANGIAK

Несмотря на то, что Дахил привык к Канаде, он всё ещё не мог определить, кто он: воспитанник ибн Хайдара или внук Питера Донована. Сближение с семьёй шло мучительно. Дахил впитал в себя гораздо больше Востока, чем того хотелось бы деду. Ибн Хайдар постарался на славу: запрет на европейские языки в быту, изучение Корана полностью перестроили его мышление. ​Это возвело стену между Питером и повзрослевшим внуком. Но лед понемногу тронулся. Как и предсказывал старик, Дахил явился в назначенную пятницу — поникший и непривычно виноватый. Одиночество в огромном городе оказалось слишком тяжелым бременем даже для него. Играть в шахматы не было желания. Говорить не о чем. Они сидели рядом на большом диване в хорошо прогретой гостиной. За окном бушевала буря: слишком рано пришла зима в том году. Уже давно стемнело, но свет не включали. Хватало проникающего через окно уличного освещения и огня в камине. Дахил, весь день отсидевший в холодных лабораториях, наслаждался теплом. Ему нравилось смотреть на играющие языки пламени за стеклянной топочной дверью камина. Почти неосознанно он придвинулся ближе. Питер обнял его. Впервые. Дахил замер, прислушиваясь к новому ощущению. А затем, спрятав лицо в складках одежды деда, наконец сдался. По судорожным вздрагиваниям Питер понял: его внук подавляет в себе многолетние рыдания. Утром Николас предложил Максу завтрак, от которого тот скромно отказался. Зато выпил кофе и съел бутерброд с сыром. — Ты можешь приезжать сюда, когда тебе будет угодно, сынок, – предложил угрюмый. Макс ничего не ответил. У него уже есть свой дом и он не собирался проводить время в чужом больше, чем было оговорено ранее. К разочарованию Николаса, Макс не пришёл вечером. И на следующий день тоже. «Не стоило себя так обнадёживать, чтобы потом не разочаровываться. Всему свое время», — подумал тогда он.

***

На Рождество в доме Питера пахло свежей хвоей, яблочным пирогом и миртовым деревом. Питер встретил внука в гостиной, нарядно одетый. — Поднимись в свою детскую, там тебя ждёт подарок. Дахил недоверчиво посмотрел на деда. Он не верил в подарки. Они не часто ему перепадали: тот, что висит на шее –подарил Рахмон; ещё карандаши в раннем детстве и жестяная коробка с печеньем, теперь заполненная галетами (эта коробка никогда не будет пустой — голод в воспоминаниях Дахила всегда реален). Машины, часы и всё что ему дарил опекун – больше плата за выполненную работу и за то, что ещё предстоит отработать. Рашиду нужны здоровые дети, а опытные, уже состоявшиеся генетики ограничены моральной этикой. Дахил незаметно дотронулся к подвеске на шее, и этот жест не ускользнул от зоркого Питера. — Иди! Покидая этот дом тринадцать лет назад, Дахил мечтал лишь об одном: снова оказаться в своей чёрно-белой детской, где цветёт мирт и излучает тепло камин, где из окна можно наблюдать за непогодой, а на столике у камина будет всегда чашка с молоком к ужину. Но теперь он медлил перед тяжелой дверью. Вдруг тепло и уют были лишь игрой воображения? Вдруг за порогом его ждет не убежище, а потайная комната Синей Бороды? ​Дверь поддалась легко. Всё было на месте: кровать, расшитые наволочки «белым по белому», разросшийся мирт, требующий стрижки. Дахил отломил веточку, растер её в пальцах, вдыхая тонкий аромат. Николас как-то говорил, что растение посадили давно, когда старший сын Питера шёл к своему первому причастию. За занавеской на окне его ждали старый плед и подушка. А на столе — детские рисунки. Акварели из школы... Интересно, кто их прислал Питеру? Кто-то из учителей? Может Симон привёз? Из ванной послышался жалобный скулёж. Дахил щелкнул выключателем — теперь ему не нужен был стульчик, чтобы дотянуться до кнопки. На кафеле сидел белый щенок с черным пятном вокруг глаза. ​— Иблис! — Дахил невольно попятился. ​Живое существо не может быть подарком. Это обуза, это ответственность, к которой он не готов. Он ведь почти не бывает дома. — Зачем ты мне, черноглазый? — спросил он в пустоту. ​Малыш поднял мордочку и преданно посмотрел на него. — Карагёз — выдохнул Дахил. — Будешь Карагёзом. ​Щенок неуклюже засеменил к нему, оставляя мокрые следы на плитке. На лице Дахила впервые за долгое время появилась улыбка — та красивая, с ямочками на щеках. Он взял толстое полотенце и завернул в него малыша.

***

— Я не могу принять твой подарок, – заявил Дахил Питеру, когда спустился. – Ты должен отправить его обратно. Питер пристально посмотрел в глаза внуку. Дахил выдержал этот взгляд. — Тебе не понравился щенок? Но я не могу отправить твой подарок обратно. Симон привез его из Средней Азии. — Дело не в щенке. Дело во мне. Я не могу позволить его себе. — Ерунда, — махнул рукой Питер, — тебе пойдёт на пользу общение с собакой. У тебя был когда-нибудь домашний питомец? Дахил вздохнул. Домашнего питомца у него не было. Только кот Питер, который принадлежал Рахмону, а также его болонка. Были ещё лабораторные животные и лошади Рашида. Но разве можно назвать колонии дрозофилов и мышей домашними питомцами? Лошади же, были элитной собственностью Рашида. — Нет… – ответил Дахил. Питер взял на руки щенка, освобождая его от полотенца. — Точно такого щенка я подарил своему старшему сыну на Рождество. Он был счастлив, — Питера прикрыл глаза, вспоминая те далёкие счастливые времена. — Если тебе тяжело им заниматься, оставь в моём доме. Я позабочусь, чтобы его правильно воспитали. А тебе, когда будешь приходить в гости, не придётся терпеть душного надоедливого старика. С псом будет поинтереснее. Это среднеазиатская овчарка — алабай. Аборигенная порода. — Алабай — богатый на пятна, — перевёл Дахил с тюркского. Затянулась долгая пауза. И дед, и внук не решались говорить, пока Питер не понял, что нужно сказать что-то важное. — Прости меня, Макс. За школу, за то что отправил тебе так далеко. Я думал, это лучший выход. Но как оказалось — нет. — Карагёз. Можно я буду называть его Карагёз? — спросил Дахил, игнорируя извинение деда. — Карагёз и Хадживат? — рассмеялся Питер. Дахил закусил губу, демонстрируя ямочки, и тихо, но отчетливо произнес: — Прощаю!

***

Питер чувствовал: это их последнее совместное Рождество. Столетний рубеж остался позади, и времени у него почти не осталось. А молодые медики, каким стал Дахил, всегда работают в праздники. Это Рождество было редким подарком, который вряд ли повторится. У них ещё остаётся время побыть вместе. Дахил теперь будет проведывать деда не только по пятницам, но и по собственному желанию. Будет оставаться на ночь, иногда в библиотеке, иногда в малой гостиной, но никогда в своей детской или в другой спальне. Травма нанесённая ему в детстве глубока. Он не чувствует себя здесь в безопасности, не чувствует дома. Перед визитом Дахил всегда будет перезванивать, чтобы не встретиться с отцом или другими нежелательными родственниками, например с Кевином. Насчёт Кевина Питер успокоил. У того серьёзные проблемы с законом, и он сбежал из страны. Что касается Лукаса, то отец также избегает с ним встреч. Им нечего друг другу сказать. Зато между дедом и внуком воцарилась идиллия. Шаткая, хрупкая, но идиллия. Дахил привязался к Питеру. И в последние полгода его жизни, когда тот начал чувствовать себя значительно хуже, Дахил полностью подстроил свою жизнь под слабеющего старика. Он знал что можно ещё продлить его жизнь. Новые медицинские технологии это позволяли. Но Питер был упрям. Он жаловался на ухудшение памяти, боялся впасть в маразм. И ещё, он очень соскучился по своим. Это было тяжёлое время для Дахила. Улыбка окончательно покинула его лицо. Он мечтал снова стать тем глупым мальчишкой, который проигрывал деду в шахматы, лишь бы Питер снова был здоров. Но в тишине библиотеки сиротливо стояла доска с начатой партией. Партией, которую им уже никогда не суждено было доиграть.