ANGIAK

В операционной мигнуло электричество — проводка не выдерживала нагрузки от такого количества аппаратуры. Старое здание стационара давно требовало модернизации. Сто лет назад, когда закладывали фундамент этой больницы, никто и представить не мог, насколько далеко шагнёт техника. Операционная бригада работала слажено и профессионально. Джозеф отлично ладил с коллегами. Тишина. Достаточно взглядов и жестов, чтобы понять друг друга. Лишь слышно звон инструментов и тихий гул медицинской аппаратуры. На столе лежал парень — молодой, светловолосый, похожий на Дахила. Он был очень слаб — его буквально вырезали из автомобиля. Джозеф знал: светловолосому повезло, чего не скажешь о другом пассажире. Внезапно хлынул ледяной дождь, и сильный ветер, срывающий кровлю с домов, учинил настоящий хаос — особенно на дорогах. Пациенты продолжали прибывать один за другим. Начались перебои с электричеством. Вот и сейчас свет мигнул в последний раз, и операционная погрузилась во тьму. На душе у Джозефа стало тяжело. «Что с ним? Добрался ли домой?» Его мучило беспокойство. Джозеф чувствовал: с Дахилом что-то не так. Щемило в груди. Несколько щелчков — и включилось резервное питание. С парнем всё будет хорошо. Он сможет восстановить здоровье. «А с Дахилом что?» — думал Джозеф, не находя себе места. Если не случится ничего непредвиденного, это будет последняя операция Джозефа на сегодня. А после, несмотря на непогоду, он обязательно разыщет его и больше не отпустит — даже если для этого придётся удерживать силой. Сегодня тяжёлый день, и он ещё не закончился. Джозеф не суеверный, но верит в парные случаи. О них ему известно не только со слов опытных медработников. В этом он убедился лично. У выжившего паренька — гетерохромия, редкая особенность. Такая же, как у Дахила.

***

Мужчина двадцати трёх лет, предварительный диагноз — торакоабдоминальная травма, но точный диагноз пока под вопросом. Из-за тяжести состояния диагностика затруднена. В отделении неотложной помощи людно. Возле нужных носилок суетятся парамедики. Стараясь как можно меньше шевелить тело, с больного аккуратно не снимают, а срезают одежду. По идеально белоснежной рубашке беспощадно расползаются яркие кровавые пятна. На оголённом торсе видна рана, из которой пузырится кровь. Пневмоторакс. На шее пациента — кулон в форме полумесяца с изумрудами и алмазной звездой. Узнав украшение, Джозеф едва сдерживает крик. Его лицо вмиг становится мертвенно-бледным. Он осторожно расстёгивает замок цепочки, прячет драгоценность в карман. — Проникающее ранение грудной клетки. Я его знаю. Он проходит резидентуру в женской клинике. А здесь у него на лечении находился родственник. Джозеф? У Джозефа задрожали руки, в висках громко пульсировала кровь, перед глазами всё поплыло. Он заставил себя собраться. Хирург понимающе кивнул: — Твой друг? Джозеф ответил кивком. — Ты очень бледный, Джозеф! Можешь работать? Найти тебе замену? Нет. Никакой замены! Не надо никакой замены. Джозеф категорически против любой замены. Он не потерпит, что бы над Дахилом... его Дахилом стоял кто-то чужой. Если понадобится, будет с ним до конца. — Не надо, я справлюсь... – выдавил он из себя. Дахил вздрогнул, когда пальцы хирурга коснулись раны. Он был в сознании. — Потерпи, дружок, нужно исключить или подтвердить повреждение диафрагмы. Дахил пытался что-то сказать. Его губы шептали так тихо, что Джозеф ничего не слышал. Он низко склонился над другом. — Ка… Кара...— у Дахила наблюдались симптомы дыхательной недостаточности. — Успокойся, всё хорошо, – попросил Джозеф. Дахил покачал головой. Нет. Нехорошо. Ему больно говорить. Но беспокоит не это. — Пёс-с-с. — Я понял. Не волнуйся. – Джозеф прикоснулся к лицу Дахила, провёл пальцем по веку, слегка задев пушистые ресницы, отчего тот прикрыл глаза. — Огнестрельное ранение, — услышал Джозеф слова хирурга. Он взглянул на коллегу, которого почти не было видно за маской и шапочкой. Джозеф знал, что и сам выглядит так же. «Откуда огнестрел?» — удивился он.

***

​Джозеф, резидент второго года анестезиологии, быстро оценил своего пациента. Клиническая картина не оставляла сомнений — четвёртый класс по шкале ASA. В условиях экстренности, когда каждая секунда была на счету, он мысленно добавил к статусу литеру «E», подтверждая критический риск. Стоявший рядом аттендинг — старший врач смены — едва заметно кивнул, одобряя точность оценки. Времени на стандартную подготовку не оставалось: нужно было вводить наркоз немедленно. ​Дахил оказался сложным пациентом: несмотря на введённые препараты, отчаянно цеплялся за право дышать, мешая работе аппарата ИВЛ. Джозефу пришлось корректировать дозировку миорелаксантов и анестетиков, добиваясь полной синхронизации с машиной. Когда, самостоятельные вдохи прекратились и наступила медикаментозная тишина, вся ответственность за каждый его вздох легла на него — анестезиолога. Дахил лежал на операционном столе в положении на спине с приподнятым боком. Правая рука отведена и зафиксирована над головой — стандартная позиция для выполнения переднебоковой торакотомии. Он выглядел пугающе отрешённым и неподвижным. Под безжалостным светом его лицо приобрело невинный, ангельский вид. На бледные, обескровленные щёки легла густая тень от ресниц. Но Джозефу казалось, что где-то в глубине сознания, он всё ещё чувствует страх. ​«Не бойся, любимый, я рядом». На протяжении всей операции Джозеф не мог унять внутреннюю дрожь, но для коллег оставался привычно сосредоточенным. Как никогда прежде, он не имел сейчас права на ошибку, на срыв эмоций. ​Каждый скачок давления на мониторе, каждая капля крови на хирургических салфетках отзывались похоронным звоном у него внутри. ​Спустя два с половиной бесконечно долгих часа лязг хирургических инструментов немного стих. Хирург вытер рукавом пот с лица. — Что скажешь, Джозеф? Джозеф пожал плечами. За два года резидентуры он повидал многое, в том числе и огнестрельные ранения. Они редки, но случаются. ​— Пуля прошла невероятно удачно, — негромко произнёс хирург, не отрывая взгляда от мониторов. — Жизненно важные органы и крупные сосуды чудом не задеты, траектория оказалась щадящей. Но я бы не советовал расслабляться раньше времени. Ситуация всё равно дерьмовая. Джозеф кивнул: всё выполнено по протоколу, пациента удалось стабилизировать. Однако пуля так и осталась глубоко в грудной полости, в пугающей близости от сердца и дуги аорты. Любое вмешательство сейчас чревато разрывом ветвей левой внутренней грудной артерии или повреждением перикарда, что неизбежно приведёт к массивному кровотечению и мгновенной декомпенсации. Состояние пациента было крайне нестабильным — продолжать операцию означало убить его прямо на столе. Решение извлечь пулю придётся отложить до тех пор, пока не появится хотя бы минимальный шанс, что он это переживёт. Джозеф наблюдал за уверенными движениями ординаторши, накладывающей последние швы. Она работала спокойно и точно, с полным сосредоточением, без лишней суеты — будто всё вокруг перестало для неё существовать. И всё же он заметил: она смотрела. Не на рану — на тело. На Дахила. Не как врач. Даже сейчас, он оставался красивым. Молодое, сильное тело, сухие мышцы, точные линии. Кровь, бледность, раны — ничто не портило впечатления. Напротив, уязвимость делала красивое ещё красивее. Джозеф вспомнил момент перед операцией, когда она, устанавливая катетер, коснулась его члена — слишком осторожно, трепетно. Задержала руку чуть дольше, чем нужно. Словно забылась. В этом движении было нечто такое, что он узнал с первой секунды. Джозеф криво усмехнулся, почти беззвучно. Возможно, это вообще первый раз, когда женщина прикоснулась к нему там. И какие идиотские обстоятельства… Нет, он не ревновал. Но внутри что-то сжалось. Только бы выжил. Он поймал её взгляд — и она тут же отвела глаза, густо покраснев. Напрасно. Молодость хочет любви. Хочет тела, тепла. Хочет хоть на миг почувствовать жизнь рядом. А у неё есть время только украдкой смотреть. И на секунду прикоснуться.

***

Джозеф разбудил его после полуночи. Дахил дрожал под тонким покрывалом, как выброшенный на улицу щенок. Его кожа была холодной, губы синеватые. Постнаркозный тремор. В вену уже шёл подогретый физраствор, но тело пока отказывалось вспомнить, как согреваться. Вокруг суетились медсёстры: проверяли реакцию зрачков, давление, пульс. Макс морщился от прикосновений — чужие руки раздражали, как шершавый лейкопластырь на коже. — Назовите своё имя, дорогой, — попросил Джозеф, склонившись ближе. Макс попытался ответить. Язык не шевелился. Во рту пересохло. Он почувствовал панический всплеск — как будто снова проваливался туда, под наркоз, в темноту. Губы дернулись. Один раз. Второй. И, наконец, едва слышно: — Д... дах... М-м... макс... Джозеф грустно улыбнулся. Даже здесь, на границе между сном и смертью, он попытался солгать себе. Смена Джозефа закончилась давно, ещё когда он был в операционной. Сменщик уже ждал. Перед тем как сдать дежурство, Джозеф вывел Дахила из наркоза, убедился, что рефлексы восстановились в нужной мере, и внёс последние отметки в карту анестезии. Только после этого он передал пациента коллеге. ​Оставлять Дахила было невыносимо тяжело, но сейчас открылось «окно покоя» — пока тот спал под действием препаратов. Джозеф знал: он будет нужен позже, когда лекарства начнут отпускать, когда придёт настоящая боль и возможная паника. Вот тогда он будет нужен здесь каждую секунду. _____ Джозеф вышел на улицу. Его встретила непривычная тьма. Электричества не было с самого начала шторма — работало лишь резервное освещение и светофоры на перекрестках. Город будто вымер. Он добрался до лощины Милл-Крик и оставил машину у старого моста — того самого, где они стояли минувшим утром. До дома Дахила оставалась около тысячи футов, но подъезжать ближе он не решился. Шум двигателя мог привлечь ненужное внимание. С неба сыпалась ледяная крупа — мелкая, злая, как битое стекло. Она хлестала по лицу, впивалась в руки, лезла за ворот. Джозеф мёрз. На нём была лёгкая одежда — тонкая куртка, пригодная лишь для коротких перебежек от парковки до входа в клинику, но никак не для холодной ночи. Он отыскал нужный дом. Самый крайний принадлежал Дахилу. Раньше он не задумывался, как попадёт внутрь. Джозеф осторожно обошёл дом по периметру, осмотрел окна и двери. Со стороны заднего двора заметил узкое подвальное окно почти у самой земли, в бетонном приямке. Оно было заперто, но старая рама просела, оставив узкую щель. Джозеф спрыгнул вниз, в ледяную жижу из подтаявшего снега и палой листвы. Он нащупал край створки и, упёршись ногами в бетон, с силой рванул её на себя. Пластик жалобно скрипнул, замок не выдержал и с сухим щелчком лопнул. Окно поддалось. Джозеф, протиснулся внутрь обдирая плечи и спину о края проёма. Он подсветил фонариком. Внутри стерильная чистота. Чисто. Даже слишком. Как в операционной. Всё на своих местах, но ни единого признака жизни. Ни разбросанных вещей, ни запаха еды, ни случайных мелочей. Только белые хризантемы в гостиной. В шкафах — одежда, сложенная с маниакальной точностью. Телевизора нет, вместо него электронное пианино у стены. В углу гостиной – камин, лаконичный без лишних деталей. В холодильнике не густо: банка консервированных оливок и сухая куриная грудка, наверное, из больничной столовой. В кухонных ящичках тоже ничего интересного: пачка кофе и соль, нет даже хлеба. В бок ткнулось что-то тёплое, живое, и Джозеф вздрогнул от неожиданности. — Карагёз? Пёс не проявил агрессии. Наоборот, будто был рад ночному гостю. — Поедешь ко мне, Карагёз? — предложил Джозеф. — У меня дома красивая леди. Твой хозяин очень любит её. И ты полюбишь. Вот только где твой поводок? Пёс вырвался из рук и исчез в глубине дома. Джозеф начал искать что-нибудь, что могло бы сойти за поводок. Поиски привели его в спальню. Всё так же аскетично: кровать, застеленная ровно, как в казарме, маленький столик рядом и раскрытая книга. Джозеф подсветил страницы фонариком. Ничего не понять — текст на арабском. Судя по оформлению, художественная литература. Раньше Дахил не пылал любовью к таким книгам. Снова легкий толчок носом чуть ниже спины. — Карагёз, хороший мой, — обрадовано прошептал Джозеф. Пёс держал в зубах поводок. — Хороший пёс, умный пёс, — ласково потрепал Джозеф лохматую гриву. Взгляд Джозефа упал на матрас, лежащий на полу — постель Карагёза. Среди собачьих игрушек небрежной грудой виднелась одежда. Странно для педантичного Дахила. Джозеф пригляделся. ​Это было его худи — то самое, которым он укрыл спящего Дахила. И тут его осенило: Дахил специально оставил вещь здесь. Он приучал пса к запаху Джозефа, вплетая его в атмосферу дома, делая «своим». ​— Вот почему ты на меня не кидаешься, — грустно улыбнулся Джозеф, осторожно проводя ладонью по мощному загривку. Джозеф обессиленно опустился на пол. Сегодняшний день оказался слишком тяжёлым для его нервов. Они с Карагёзом будто осиротели. «Что же дальше?» — тихо мелькнула мысль в его голове. Умный пёс лёг рядом, прижав морду к коленям Джозефа. Джозеф обнял лохматое существо, и слёзы горько потекли по его щекам.