ANGIAK

Красивая, стройная женщина с осветлёнными волосами, уложенными в пышную причёску, металась по тёмной квартире. Она то и дело поглядывала на часы, вздрагивая каждый раз, когда окна дребезжали от порывов ветра. Она не знала, как избавиться от накатившего беспокойства. Заваривала уже пятую чашку кофе — не потому что хотелось, а просто чтобы занять руки. Порывшись в шкафу, достала припрятанную на "чёрный день" пачку сигарет. Лишь бы Джозеф не унюхал потом. Шторм вырубил электричество во всём районе, а может, и в городе. Связь появилась на секунду — слабый сигнал мигнул на экране, и тут же исчез. Когда ей всё же удаётся дозвониться, в ответ — только гудки. Неизвестность страшит. Смена Джозефа закончилась давно, а его всё нет. Агнес не знала, что с ним: остался ли на работе или случилось что-то по дороге. Холодный ветер ломал деревья, срывал рекламные щиты и носил их по городу, как обрывки бумаги. «Лишь бы Джозеф остался на работе. В такую погоду выходить опасно». Без пятнадцати четыре. Скоро и ей собираться на работу. Агнес решила приготовить Джозефу завтрак. Племяннику? Нет, он давно стал для неё сыном — по крайней мере, в сердце. При тусклом свете свечи она неторопливо нарезала помидоры, делала бутерброды. Не потому, что хотелось есть. Просто нужно было чем-то занять руки, чтобы снова не потянуться к сигаретам. Когда в замке повернулся ключ, она замерла — нож завис в воздухе. Он. Наконец-то. Но когда дверь открылась, и в прихожей появился Джозеф, Агнес чуть не выронила нож: из-за его спины маячила зверюга. — А это кто?.. — выдохнула она, уставившись в глаза лохматому. Пёс размером с теленка испуганно жался к ноге Джозефа, дрожал и выглядел так же жалко, как и человек рядом. Оба промокли до нитки. Под ними уже растекались лужи — под собакой побольше, под Джозефом поменьше. Пёс встряхнулся, обдав Агнес фонтаном воды и запахом мокрой овечьей шерсти. Она инстинктивно отступила на шаг. — Джоз… это кто?.. — спросила Агнес глядя на пса с явным ужасом — А-а… — Джозеф вздохнул и обессиленно махнул рукой. — Это… собачка. — Собачка?! — ошарашенно переспросила Агнес, будто пытаясь убедиться, что ей не почудилось. Даже при тусклом освещении было видно — Джозефу очень плохо. — Холодно, — пробормотал он, словно ребёнок. Его зубы стучали от озноба. Квартира за ночь выстыла без электричества, и вряд ли Джозеф скоро согреется сам. Но у Агнес всегда было много способов помочь. Она умела выкручиваться даже из худших ситуаций. К счастью, газ всё ещё работал. Тёплый сладкий чай прямо в постель и пара грелок под одеяло спасли положение. Когда Джозеф немного согрелся, Агнес позаботилась и о втором постояльце. Нашла лишнее одеяло и постелила Карагёзу у кровати — как просил Джозеф. Сверху положила мягкий кашемировый свитер, незнакомый, не из гардероба её сына. — Он пахнет хозяином Карагёза, — объяснил Джозеф. — С ним псу будет легче. Агнес не стала расспрашивать, что случилось с тем человеком. И так было ясно — ничего хорошего. Управившись с домашними делами, женщина начала собираться на работу. Теперь ей уже не обязательно было выходить на смены каждый день — Джозеф мог частично взять на себя основные расходы. Жили бы не в роскоши, но и не в нужде: на его резидентскую зарплату, около четырёх с половиной тысяч в месяц после налогов, вполне можно было устроить спокойный, скромный быт. ​Ещё летом он просил её сократить часы у кассового аппарата, перестать возвращаться домой, еле волоча ноги от усталости. Но пугала пустота впереди. А вдруг Джозеф сломается, выгорит в своей резидентуре? Агнес пообещала, что рассмотрит его предложение, когда он станет аттендингом — полноправным врачом с нормированными сменами и высоким доходом.

***

Проснувшись после короткого, беспокойного сна, Джозеф вывел Карагёза на прогулку. Пёс вёл себя на удивление прилично — сообразительный, чуткий, он с полуслова понимал нового хозяина и не доставлял лишних хлопот. — Хороший пёс. Умный… — пробормотал Джозеф, проводя ладонью по широкой морде. Карагёз прищурился и расплылся в собачьей улыбке. Если всё пойдёт так и дальше, проблем с ним не будет. Однако сам Джозеф чувствовал себя нехорошо. Всё тело ныло, а в голове стоял глухой звон — как бывает перед болезнью. Дома он без интереса поворошил вилкой салат и не дотронулся до бутербродов. Его мутило. Он выпил две большие чашки теплого чая, но всё равно мёрз. Абсолютно уставший, так и не восстановившийся после ночи, Джозеф приехал в клинику. До начала смены оставалось ещё два часа, но ему отчаянно хотелось хотя бы немного побыть рядом с Дахилом. Или все же с Максом? ​Тот уже проснулся, но пока находился в реанимации. Лицо его немного порозовело, но взгляд оставался пустым и безразличным. Первым делом Джозеф проверил выделение крови из дренажных трубок — чуть лучше, ближе к норме. Затем осторожно глянул на показатели на мониторе: пульс, сатурация, давление — держались в пределах допустимого. Подошёл к инфузионной стойке, проверил скорость капельницы, бегло осмотрел подключённые системы. — Больно? — спросил он, стараясь не выдать свою усталость. Макс не ответил. Дышать ему было тяжело, каждый вдох давался с усилием, словно он боролся за жизнь. — Это пройдет. Скоро… — тихо пообещал Джозеф. — Нет… Нет… не хочу, — с трудом выдавил Макс, закашлялся и сжался от боли. — Мне всё это надоело! Понимаешь? Я просто хочу умереть. Джозеф устало прикрыл глаза — голова раскалывалась. Он потянулся за водой на столе. Рядом стояла нетронутая чашка с яблочным пюре — Макса уже пытались накормить, но пока безуспешно. — Зачем ты это сказал? — спросил Джозеф, его голос дрожал от усталости. — Особенно после того, что случилось вчера… Как мне теперь воспринимать твою «благодарность»? Макс обиженно всхлипнул. Он не хотел злить Джозефа. Но и идти у него на поводу не собирался. Он устал жить. Устал терпеть нечеловеческие перегрузки. Жить с душевной болью, паническими атаками. Ему надоело одиночество и понимание того, что вне своих профессиональных обязанностей он никому не интересен. А теперь, после ухода Питера ему даже помолчать будет не с кем. Зачем такая бессмысленная жизнь? Сейчас он испытывал боль при каждом вдохе. Со временем она утихнет. Но стоит ли продлевать мучения, если впереди всё равно ничего нет? — Макс? — Джозеф заметил, как взгляд того уходит в никуда, и мягко ущипнул его за щёку. — Я больше не могу, — прошептал Макс, с трудом фокусируясь на нём. — Помоги мне… Я здесь лишний. Он на мгновение закрыл глаза. — Ты ведь хорошо ко мне относишься… У Джозефа на лбу выступила испарина. Макс не шутил. Он был не просто болен — он был психически истощён. Смерть Питера стала толчком, а наркоз только усугубил хрупкое состояние. Джозеф, как врач, прекрасно понимал, что такие слова нельзя оставлять без внимания. — Макс, ты сейчас не в состоянии принимать подобные решения, — тихо сказал он, поглаживая руку, к которой была подключена система. — К нам не раз поступали пациенты после неудачных попыток самоубийства. Почти все они потом говорили одно и то же: «Я не хотел умирать. Я просто не знал, как жить дальше». И ты тоже… ты просто не знаешь, как жить. Он взял Макса за подбородок и крепко сжал, поворачивая его лицо к себе. Держал, пока у того от боли не выступили слёзы. — Всё, что ты сейчас чувствуешь, — боль, пустота, отчаяние — это последствия наркоза, стресса, и твоего горя. Но не истина. Не позволяй себе верить в это без разбора — вспомни, кем ты был. Кем ты остаёшься. Ты врач. А значит, обязан быть критичным к своему состоянию — даже когда разум пытается тебя обмануть. Последние слова Джозефа больно резанули. Макс ощутил прилив злости — холодной, невыносимо горькой. ​Кто он такой, чтобы судить? С какой стати он решает, насколько Макс критичен? Он ведь критичен до самоуничтожения. До ненависти к себе. Ему надоело, когда все вокруг твердят: у тебя не может болеть, твоя боль не настоящая, ты не можешь чувствовать. Он вспомнил похороны. Лицемерные плакальщики. Те — да, они имеют право. У них — «особая» боль. А у него? Почему ему не позволили даже попрощаться с дедом? Кому он мешал своим присутствием? Симон. Ульрих. Они всё видели. А Лукас? Что он ему сделал? Он же всегда уважительно относился к отцу, старался не попадаться ему на глаза, чтобы своим видом не напоминать давних ошибках. — Мааакс… Макс-с-с… Или как ты хочешь, чтобы тебя звали? У Джозефа дрожал голос. Он знал, что происходит. Что боль, которую Макс столько времени держал в себе, теперь хлынула наружу. — Ты же знаешь, у меня нет имени. Макс — так звали овчарку Симона. У Макса в тот миг случился приступ, он жадно хватал воздух, пытаясь восстановить дыхание. Когда всё закончилось, выглядел крайне обессиленным. — Вот видишь?.. — прошептал он, с трудом шевеля губами. — Я… не хочу жить. А тело… цепляется... — Не могу исполнить твоё желание, — отрезал Джозеф. — Помоги... Я так устал, — настаивал Макс. Джозеф понимал. Видел, как Максу плохо. И как же хотелось всё это прекратить. Чтобы он больше не страдал. — Я тебя понимаю, правда, – у Джозефа слёзы сами собой катились по щекам. — Но не могу сделать то, о чём ты просишь. И ты не сможешь. Я знаю, ты попробуешь. Но подумай о других. Кто-то обязательно пострадает из-за твоего решения. Медсестра. Сиделка. Твой врач. Их могут лишить лицензии или привлечь к ответственности. Тебе больно — но ты можешь причинить боль и другим. Он наклонился ближе, осторожно, но твёрдо: — Пообещай мне, что здесь, в этих стенах, ты ничего с собой не сделаешь. А потом… потом мы вместе что-нибудь придумаем. Вместе. Макс едва заметно кивнул. Что значил этот кивок: да или нет, Джозеф не знал. Максу ничто не мешало соврать, но у Джозефа было лучшее решение, чем предлагал Макс. Нужен хороший психиатр

***

Джозеф понимал: раскрыть состояние Макса коллегам означало навредить его карьере, но молчать — значило рисковать жизнью друга. Взвесив всё, он решил довериться своему куратору. ​— Я считал его состояние ещё три часа назад, — с усталой улыбкой отозвался доктор, возглавлявший программу резидентуры. — Всегда обидно, когда вытаскиваешь пациента с того света, а он в ответ делает непоправимую глупость. ​Куратор тщательно мыл руки, дотошно намыливая каждый палец и время от времени поглядывая на Джозефа через плечо. ​— А ты как сам? Выглядишь паршиво. ​— Нормально... Немного мутит. Предыдущая смена выдалась тяжёлой, сами знаете, — Джозеф попытался сдержать кашель, но тот всё равно вырвался наружу, резкий и сухой. ​— У тебя, похоже, слишком легкомысленное отношение к себе, Джо. Ты сегодня не работаешь. И завтра тоже, — отрезал куратор, дождавшись, пока кашель утихнет. — Оформим больничный. Инфекция в реанимации нам не нужна. Отправляйся домой. ​Джозеф покорно кивнул. Он и сам понимал: на время болезни его отстранят, хочет он того или нет. ​— Не волнуйся о нём, — старший врач кивнул в сторону бокса Макса, вытирая руки бумажным полотенцем. — Я уже вызвал психиатра. А насколько он захочет выздороветь — теперь зависит только от него самого. ​— В том-то и дело. Он не считает себя больным, чтобы желать выздоровления. ​Доктор грустно усмехнулся: — Все они так считают. Но этот блондин хотя бы выдал себя и теперь под присмотром. Знаешь, о чем я думаю? Сколько он жил со своей проблемой в тени? Если бы не ранение, мы бы так и не узнали, что он давно ходит по краю.