ANGIAK

Джозеф заболел в самый неподходящий момент. Четыре дня он провёл в горячечном бреду, почти не осознавая происходящего. Всё это время обеспокоенная Агнес не находила себе места: ей казалось, что он не выживет. Джозеф всегда отличался железным здоровьем и на её памяти ни разу серьёзно не болел, поэтому этот внезапный срыв пугал её до дрожи. ​Когда Агнес уже почти отчаялась, Джозеф начал понемногу приходить в себя. За эти дни он сильно исхудал и чувствовал страшную слабость, но не мог не думать о Максе. Он буквально изводил медперсонал звонками, расспрашивая о состоянии Макса. Ему сообщили, что послеоперационный период проходит гладко: лёгкое расправилось, анализы в норме. Скоро Макса уже ничто не будет удерживать в больнице. ​Однако заключение психиатра встревожило Джозефа. Он знал: Макс умён, изворотлив и способен обвести вокруг пальца любого специалиста. Джозеф не сомневался, что Макс просто разыграл перед врачом абсолютно здорового человека. В карте стоял диагноз: «здоров», но Джозеф был уверен — самостоятельно Макс не выкарабкается. К Максу несколько раз наведывались полицейские, и даже «немецкая овчарка» Симон приходил. Значит, дело о нападении всё-таки расследуют, не пустили на самотёк. Джозеф решил предложить Максу переехать к нему, ничуть не сомневаясь во взаимности их чувств. Он был почти уверен — Макс его любит. Это читалось в мелочах. Макс всегда незримо присутствовал в его жизни, даже после того как съехал, несмотря на то, что всё это время они почти не общались. Макс никогда не пропускал публичных докладов Джозефа. Всегда задавал, казалось бы, каверзные вопросы — но так, чтобы выставить его работу в выгодном свете. Тогда как других докладчиков, даже седых профессоров, он мог уничтожить одним неуместно точным замечанием. За это его недолюбливали. Однажды Макс даже ввязался в драку, чтобы отбить пьяного Джозефа у уличных хулиганов. И это при том, что сам панически избегал любых контактов с полицией из-за своих документов. К тому же Джозеф ездил на подаренной Максом машине. А такие подарки дорогого стоят. И дело было не в цене, а в том тёпле, которое он испытывал, садясь за руль.

***

Ранним утром, в день выписки, на душе у Макса было тяжело и пусто. Хотелось снова забыться, хоть ненадолго уйти в сон, но спать уже не мог — выспался на многие годы вперёд. Никогда в жизни он не позволял себе так много спать. За дверью тихо перешептывался персонал, уборщица катила свою тележку, гудела вентиляция. Макс медленно оделся, шатаясь от слабости и боли, каждое движение давалось с трудом. Не находя себе дела, он стал бессмысленно смотреть в окно. За стеклом — густой туман, мир окутывала ранняя темень, лишь первые робкие лучи света пытались пробиться сквозь серое небо. ​В дверь деликатно постучали. Макс не шелохнулся, продолжая рассматривать мерцающие маячки внизу. ​Послышался скрип тихий дверей, потом шарканье обуви и шелест полиэтиленового пакета. Кто-то остановился у порога, не решаясь войти. Макс провёл пальцем по запотевшему стеклу и, не поворачиваясь, произнёс по-немецки: — Guten Morgen, Herr Magnus. — И тебе того же, малыш, — с радостью отозвался вошедший. Нехотя Макс повернулся к гостю лицом. Перед ним стоял мужчина среднего роста, коренастый, лет пятидесяти. Ничем не примечательный, если не считать чёрных, близко посаженных глаз. — Тебя Кевин вытащил из сундука? — спросил Макс небрежно, почти грубо. — Нет, радость моя. Я всегда был где-то рядом, просто ждал своего часа. Питер, будь он неладен, слишком тебя охранял. Но теперь его нет, и правила игры изменились. Посетитель поставил на тумбочку пакет с апельсинами и подошёл к Максу. Подал ему руку. Макс в ответ руки не подал — лишь сильнее, до боли, сжал пальцами край подоконника и посмотрел на гостя своим странным, присущим только ему змеиным взглядом. — Прежде ты не был таким упрямым, — Магнус убрал руку и отступил на два шага. — Напротив, в детстве ты был на редкость послушным. Наверное, потому, что быстро понял: твои чувства никого не интересовали. Особенно мать. Ты не был ей нужен, Макс! Она хотела вытравить тебя из себя, чтобы успеть к родителям на Рождество. В её семье всё пунктуально… Немцы. ​Магнус притворно вздохнул. ​— Но что-то пошло не так. Ты не желал ни погибать, ни появляться на свет. Твоя мать мучилась с тобой три дня и почти умерла. А когда ты наконец родился, тебя приняли за мёртвого. Повитуха клялась, что двое суток не слышала биение твоего сердца. Макса трясло, но не от холода. Он плотнее запахнул тяжелый халат, пытаясь удержать в себе хоть каплю тепла. Он слушал молча, не сводя с гостя глаз. ​— Твоя мать лгала, утверждая, что была на шестом месяце. Ты родился почти доношенным — восьмимесячным. Глупая девочка так боялась гнева родителей, что не посмела явиться на семейное торжество с животом. Естественно, в то Рождество её за столом не было… Макс полоснул Магнуса взглядом — настолько ледяным, что тот невольно запнулся. Но быстро взял себя в руки и продолжил: — У повитухи не поднялась рука уничтожить то, что уже успело появиться на свет. Она завернула тебя в волчью шкуру и принесла мне. На улице стоял тридцатиградусный мороз, а ты… ты продолжал дышать. Я отнёс тебя в подвал — место, способное доконать любого взрослого человека, не то что младенца. Только утром тобой занялась кормилица, и, как видишь, ты до сих пор жив. Макс до боли стиснул челюсти, так что в висках запульсировала тяжёлая кровь. ​— У тебя поразительные глаза. Изумительные в своей неправильности, — Магнус залюбовался, склонив голову набок. — Один — словно небо перед грозой, другой — густое, тягучее болото. Я никогда не встречал ничего подобного. Та ведьма, что принимала роды, сразу смекнула: на такой особенности можно сделать целое состояние. Она предлагала объявить тебя новым Апостолом... или Пророком… — И что, пришёл вернуть своего «пророка»? — насмешливо спросил Макс. — Твои дела совсем плохи, Магнус, раз понадобился я. Но — нет. ​В чёрных выразительных глазах Магнуса вспыхнула неприкрытая злоба. Взгляд потяжелел, наливаясь свирепым и мертвенным холодом. ​— Это ты зря, милый. Ты с детства принадлежишь мне. Зря надеешься, что я позволю тебе жить, как хочешь. Я испорчу твою жизнь. И твоим будущим, запомни, детям тоже. Клянусь, ты ещё приползёшь ко мне и сам предложишь своё тело. Несмотря на чудовищную угрозу, лицо Макса сохранило свой насмешливый вид. Он ответил с едва прикрытой холодной издёвкой: — Возможно, я приползу. Возможно, даже предложу себя. Но поверь: ты не сможешь забрать свой «подарок». Тебе стоит поторопиться, Магнус. Я как врач, уже вижу то чего ты не знаешь. Например, как у тебя подрагивают пальцы, когда ты думаешь, что никто не смотрит. Магнус вздрогнул и заметно побледнел. В нём проснулся первобытный страх перед тем, кто, по слухам, уже успел умереть — и вернулся. Он боялся его пророчеств. Один только взгляд этих удивительных глаз пробирал до дрожи. Он поспешно сменил тон, пытаясь ужалить с другой стороны: ​— Мальчишка! Не строй из себя праведника, — прошипел Магнус. — Ты ведь по нашу, тёмную сторону. Мне известно, что ты — потомок нацистского преступника. Скажу прямо: тебе не место среди порядочных людей. Твоим предкам нужно было застрелиться. Или хотя бы себя стерилизовать, как это сделали некоторые потомки приспешников фюрера. ​Эти слова резанули Макса по живому. Но он ничем не выдал боли. Напротив, на его лице расцвела по-детски невинная улыбка, обнажив на щеках глубокие ямочки. ​— Зато у меня есть предки, — убийственно спокойно ответил он. — С именами, фамилиями, списком преступлений. А ты, Магнус? Зачем стыдишься своих? Магнус смерил фигуру Макса взглядом — с головы до нелепых больничных тапок. Мальчишка чем-то напоминал мать, но лишь отчасти: те же огромные глаза, светлая масть, то же гибкое тело, которое когда-то так возбуждало Магнуса. Где-то глубоко внутри давно теплилась мерзкая надежда: а вдруг этот парень — его? Всякое бывало. Та девка вечно врала, путалась в сроках, юлила. Этот ребёнок разительно отличался от других его детей — чересчур умный, послушный, талантливый. Слишком чистый. Да и мать у него была особенная. Почему бы и нет? Почему у него, у Магнуса, не мог появиться на свет такой породистый экземпляр? Маленьким Макс не доставлял особых хлопот, не проявлял признаков неповиновения. Иметь такого сына было одно удовольствие. ​К четырём годам ребёнка будто подменили. Он не истерил, ничего не требовал — всё так же вёл себя безупречно. Но взгляд… В нём не было того почтительного страха, к которому привык Магнус. Мальчик смотрел прямо, будто видел, кто стоит перед ним. Будто видел насквозь его гнилую душу. ​Магнус бил его, пока не уставали руки. И всё напрасно — в нём ничего не менялось. Он даже применил к нему иного рода насилие. Правда, для этого мальчишку пришлось держать втроём. Кто бы мог подумать, что ребёнок, покидающий свою комнату лишь изредка и ещё реже — стены дома, сумеет обвести его вокруг пальца. Магнус до сих пор не понимал, как тот выбрался из подвала. Через окно под самым потолком, до которого ему не достать? Или через вентиляцию, в которую едва ли пролезла бы худая кошка? Магнус приблизился к задумавшемуся Максу и провёл тыльной стороной ладони по его щеке. Потом медленно скользнул пальцами по губам, потрогал спутанные в тонкие дреды волосы. Они были в плохом состоянии. Обычно Макс сам подбривал виски, а раз в месяц обновлял плетение дредов у мастера. После аварии волосы свалялись, пропитались грязью, потом и плохо отмытой кровью. Лишённый возможности двигаться, Макс не мог ни состричь их, ни толком вымыть. В итоге сердобольная сиделка просто собрала повреждённые пряди в небрежный узел на макушке. ​И теперь Макс казался Магнусу кельтским воином с гравюры, недавно приобретённой им на лондонском «Drake & Wesson». Сжав в руке горсть спутанных, безжизненных прядей и слегка потеребив их, Магнус съязвил: ​— Ты никогда не любил стричь волосы… ​Макс стоял пугающе покорно, позволяя себя трогать. Магнус залюбовался его обречённой красотой. Он старался запечатлеть для себя каждую его черту. ​— Почему я говорю и думаю по-немецки? — спросил Макс немного погодя. — Ведь это не твой родной язык, Магнус. ​Магнус пренебрежительно повёл плечами: ​— А почему бы и нет? Я знаю немецкий, твоя няня — тоже. А вот как ты выучил французский, для нас до сих пор загадка. Наступила долгая мучительная пауза Каждый задумался о своём. За окном дребезжал рассвет. Повисла зловещая тишина. Глаза собеседников встретились, и они долго смотрели друг на друга. Сейчас ни в одном, ни в другом невозможно было прочитать ни единой эмоции. ​И тут губы Макса дрогнули. Сначала это было едва уловимое движение, но вскоре стало ясно: он поёт. Тихий шепот обретал силу с каждым вздохом, пока не сложился в ритм, знакомый всему миру — «Carol of the Bells». Но язык, на котором пел Макс, оставался для Магнуса чужим и пугающе непонятным. Макс выпевал каждый звук, каждую букву с такой пугающей чёткостью, словно владел всеми тайнами этого наречия. ​Макс мастерски придал мелодии готическую, почти погребальную интонацию — и теперь она звучала зловеще, словно тёмная мантра, как заклинание, пробирающее до костей. Мальчишка вновь играл с разумом Магнуса, вплетая страх и необъяснимую боль в каждую ноту. Тот не мог понять, откуда в Максе эта сила — то ли от безумия, то ли от знания, которое не дано смертным. Макс оборвал песню на полуслове и посмотрел на него в упор, словно выцеливая место куда нанести последний, самый точный удар. ​— Это ты убил мою мать? — внезапно спросил он. Магнус отшатнулся. Его руки, которыми он только что перебирал волосы Макса, заметно задрожали. Он попятился к двери, словно пытаясь физически отгородиться от этого вопроса, но не смог заставить себя уйти сразу. Он развернулся и уже в дверях, не оборачиваясь, бросил через плечо: ​— Хорошо питайся, малыш. Ты плохо выглядишь.