ANGIAK

Несмотря на морозное утреннее солнце, наконец посетившее этот хмурый край, Агнес была в крайнем раздражении. Мало того что её сын почти не ночует дома, так он ещё и свалил на неё заботу о здоровенном псе — кормить его, выгуливать дважды в день… Наскоро приняв душ и позавтракав невкусным завтраком, зато в компании Карагёза, Агнес без особого энтузиазма начала собираться на работу. Плохое настроение решила компенсировать красивым нарядом. Она достала из шкафа зелёное трикотажное платье, идеально оттеняющее её глаза, и тёплые, совершенно сногсшибательные бордовые колготки. На случай мрачных дней у неё был целый арсенал ярких колготок. Синие она надевала, чтобы встретиться с налоговым инспектором. Оранжевыми дразнила набожных прихожанок, проходя мимо храма в воскресенье. А зелёные с ярко-красными маками притягивали взоры достопочтенных мужей тех самых прихожанок. Но бордовые… Бордовые были просто особенными. Делать макияж на работу она не стала, да и незачем. Её миловидные черты лица ещё не утратили свою привлекательность. Застегнув на ногах удобные сапожки и накинув пальто, Агнес занялась ошейником нетерпеливого Карагёза. Несмотря на то, что пёс был хорошо воспитан, он немного суетился в преддверии предстоящей прогулки. Гордо шагая рядом с хозяйкой, Карагёз держался с достоинством и вниманием. Завидев прохожих издалека, он замирал, присаживался и терпеливо ждал, пока те пройдут — как его учили. Сама учтивость. Он точно знал: позорить честь своих доблестных предков, чья родословная тянется почти сотню лет, недопустимо. Агнес, гордая своим подопечным, вела Карагёза на коротком поводке, важно подняв голову. Прохожим она кивала в ответ на улыбки, а мужчинам — весело подмигивала. Ей к лицу её новое пальто. Не торопясь, Агнес направилась в парк. Мимо Агнес прошёл мужчина — и сразу привлёк внимание Карагёза. Пёс встрепенулся, будто узнал в незнакомце давнего друга. Завиляв хвостом, он обернулся, всем своим видом уговаривая хозяйку отпустить поводок. Но Агнес, напротив, только крепче сжала его в руках. Карагёз громко залаял, стараясь привлечь внимание. — Карагёз, веди себя прилично! Я могу упасть, — всполошилась Агнес. — Что с тобой сегодня такое? Блин… Каблук Агнес предательски соскользнул с обледеневшей плитки, и она рухнула так, будто была главной героиней неудачного циркового номера. Упала неловко и театрально — прямо перед изумлёнными взглядами прохожих, словно специально устроила им представление. Солнечное небо вдруг утратило своё очарование и потемнело. Настроение, и без того шаткое, рухнуло вместе с ней, а из глаз выкатились слёзы — то ли от боли, то ли от нелепости происходящего. — Мисс? Всё в порядке? — бархатистый мужской голос заставил Агнес быстро собраться. Она подняла голову и увидела протянутую к ней мужскую руку без перчатки. — Признаюсь, не ожидал встретить даму, отдыхающую посреди ледяного тротуара, — добавил незнакомец с мягкой улыбкой. Агнес с достоинством приняла помощь, встала, оглядела испорченные колготки и вздохнула с досадой, мило сморщив нос. Потом метнула укоризненный взгляд на виновника. Карагёз стоял с опущенной головой, но его глаза лукаво поблёскивали. Он не скрывал самую бессовестную собачью улыбку на свете. «Глупый пёс, плохой пёс», — мысленно ругала Агнес собаку и внимательно посмотрела на мужчину. С досадой подумала, что красивые мужчины почему-то всегда появляются в самый неподходящий момент. — Мисс, простите за бестактность, но вы слишком хрупкая для такой собаки, — сказал он, улыбаясь так, что улыбка казалась чуть ли не волшебной. Агнес молчала, не знала, что ответить, и от стыда чуть не сгорела. — Карагёз, — мужчина подозвал собаку к себе и взял поводок. От его властного голоса, пёс поник и покорно склонил голову. — Что ты наделал? Совесть у тебя есть? Карагёз, судя по всему, с совестью особо не знаком — и без неё живётся вполне сносно. — Лукас Донован, — представился мужчина, кивая с лёгкой усмешкой, словно сам понимал всю абсурдность ситуации. Агнес стыдливо опустила глаза и застенчиво улыбнулась. Её лицо, раскрасневшееся от мороза, выглядело особенно мило — и это не ускользнуло от глаз Лукаса. Он задержал взгляд на Агнес дольше, чем того требуют правила приличия. Они оба уставились друг на друга, и казалось, будто знакомы уже давно — только вот вспомнить, где и когда, не могли. — Агнес… э-э-э… Кински? — с трудом вспомнила своё имя женщина. — Сильно ушиблись? — не отводя взгляда, спросил Лукас. Так на Агнес ещё никто не смотрел. Разве что… Но эти глаза были совсем необычные с гетерохромией и полные подросткового обожания. Глупо улыбаясь, Агнес покачала головой — И всё же я настаиваю — позвольте вас проводить. Испорченные колготки — вещь не только обидная, но и коварная, — Лукас с лёгкой ухмылкой указал на её стройную ногу. — Нет, мсье, пёс ещё не выгулян. А позже я не смогу — работаю допоздна, — смутилась Агнес, стараясь не замечать, как он смотрит на неё. — Ну так в чём же беда? Давайте выгуляем его вместе, — сказал он и, прежде чем она успела возразить, взял её под руку так естественно, будто делал это не впервые. Агнес и сама не поняла, как оказалась рядом с ним, уютно устроившись за его плечом. Было в этом человеке нечто, что вызывало доверие. И впервые в жизни ей захотелось прижаться к кому-то — просто так, по-человечески. К его сильному, тёплому телу. — Вы, случайно, не колдун? — полушёпотом спросила Агнес. — Только очень хороший дрессировщик, — рассмеялся Лукас. — Вы давно знакомы с Карагёзом? — поинтересовалась Агнес. — Да. Он жил у моего отца. А когда отец умер — пропал. Откуда он у вас? — Честно говоря, не знаю, — Агнес высвободила руку. — Его привёл мой сын. Тогда стояла ужасная погода, вы, наверное, знаете… Мне очень жаль, что с вашим отцом случилось несчастье. — Несчастье? — Лукас пожал плечами. — С чего вы взяли, что с ним случилось несчастье? — Ну как же… вы ведь сами сказали, что он умер. — Умер по естественным причинам, в возрасте ста десяти лет. И, к слову, до самого конца оставался в здравом уме. — Вы слишком молоды для такого взрослого отца. Даже если я поверю в его столь почтенный возраст… — Агнес недоверчиво вскинула брови. — Простите, сколько лет было вашему отцу, когда он вас зачал? — Мне почти сорок четыре. Сами можете посчитать. Думаю, у нас с вами ещё всё впереди — успеем своих нарожать — с мягкой улыбкой проговорил он, едва заметно подмигнув. Никто раньше не предлагал Агнес родить детей вот так сходу. Точнее — говорили. Но только про самую приятную часть процесса. Она задумалась: стоит ли доверять незнакомцу? Очень хотелось. Карагёз, впрочем, не сомневался ни секунды. Он радостно вилял хвостом и своим весёлым настроением заразил людей. Утро, начавшееся так грустно, имело неожиданно весёлое продолжение. Карагёз был искренне поражён, когда люди, обычно такие скучные и серьёзные, выкачали его в снегу. На радостях он тут же принял условия игры — сначала сбил с ног Лукаса, а потом и Агнес. Люди почему-то совсем не рассердились на его шалости — напротив, в ответ они начали забрасывать его снежками, а вскоре и вовсе зарыли в снежный сугроб. Пёс визжал от счастья и крутился, как юла, заражая всех своим весельем. Тем утром Агнес впервые за много лет опоздала на работу — и впервые за долгое время чувствовала такую беззастенчивую, почти детскую радость. Правда, под конец прогулки Лукас немного озадачил её — неожиданно предложил забрать Карагёза себе. Но Агнес покачала головой с твёрдостью: — Карагёза привёл мой сын. Я не имею права им распоряжаться.

***

Сын… Уже третью неделю Лукас не знал, куда подевался его собственный сын. Значило ли это, что пора начинать поиски, или это будет вторжением в его личную жизнь? Он ясно осознавал: нормального человеческого контакта между ними не будет. Но обстоятельства вынуждали покинуть границы собственного комфорта и попытаться сблизиться. Ему нечего было предложить уже взрослому Максу. При вероятной встрече тот вполне мог отправить его к чёрту — и был бы прав. Лукас лишь надеялся, что Макс сделает это после того, как выслушает. Долгое время Лукас не осознавал, какой сокрушительный урон нанёс роду своим браком. Макклайи веками паразитировали на его предках. ​В силу своей подростковой недоразвитости и эмоционального голода Лукас воспринимал связь с Паулой как нечто запретное, опасно-красивое и оттого — отчаянно романтичное. Тогда ему казалось, что он — Ромео, бросивший вызов всему миру. Только Паула не была Джульеттой. Двадцатисемилетняя женщина с холодной уверенностью хищника просто воспользовалась его глупостью. Она точно знала, как расположить к себе, что говорить, как касаться и как внушать абсолютное доверие. Выросший под присмотром нанятых нянь и гувернанток, а затем в закрытой школе, Лукас не имел ни малейшего представления о том, как устроена семейная жизнь. Он доверял Пауле — безоглядно. А она выбрала его — не вопреки всему, а именно потому, что он был глубоко одинок и уязвим. Связь с ней стоила ему всего. Как и следовало ожидать, Питер вычеркнул его из завещания, как недостойного сына, посмевшего поставить под угрозу выживание рода. Род Макклайев принёс Донованам много горя. Агрессивные, прямолинейные, лишённые саморефлексии, они разрушали всё, к чему прикасались. Понятия вины, жалости или стыда были им чужды. Они возвращались вновь и вновь — не с раскаянием, а лишь с новыми претензиями. После рождения второго ребёнка в семье Лукас окончательно охладел к жене. Отношения превратились в пустую формальность. Единственным, что ещё удерживало его от окончательного разрыва, была жалость к детям. Особенно к Кевину. Лукас отчаянно пытался дать мальчику то, чего сам был лишён в собственном аскетичном детстве. ​Результат оказался пугающе противоположным. Кевин рос злым, мелочным и склонным к беспричинной жестокости. «Перерастёт», — думал тогда Лукас. Не перерос. Когда Кевину исполнилось семнадцать, у Лукаса с ним начались серьезные проблемы. Парень обидел девятилетнюю дочь подруги Паулы. Это был не единственный такой случай — но первый, который замять не удалось. Раньше он выбирал жертв осторожнее, не трогал равных себе по статусу. Подруга заявила об этом публично. Лукас пытался уладить вопрос, предложил компенсацию. — Я не торгую своими детьми, — ответила она. К тому времени Лукас уже знал, что ни Кевин, ни младшие девочки не были ему родными. Но за Кевина, за его душу он держался дольше всех. За него было особенно больно. Впервые Лукас изменил Пауле, когда их средней дочери не было и пяти месяцев. Потом измены стали рутиной. Он не заводил романов — просто пользовался услугами падших женщин. Одна из таких встреч обернулась беременностью. Так появился его внебрачный сын. Ненужный. Девушка в целом ему нравилась. В другой жизни — без её профессии, без Паулы — он, возможно, полюбил бы её. А может быть, даже любил — сильнее, чем любую другую женщину когда либо. Но её занятие вызывало у него отвращение. Он сам платил — и почему-то презирал не себя, а её. Но даже если бы он смог побороть эту брезгливость, ничего бы не изменилось. Её бы не приняло общество. Круг, к которому принадлежал Лукас, суровый и жестокий, держался на своих правилах. В мире старых денег важен не только капитал, но и биография. Любая неоднозначная деталь в биографии воспринималась как прямая угроза: имиджу, партнёрским отношениям или котировкам акций, если фамилия была на слуху. В этом мире женщина с сомнительным прошлым не смогла бы прижиться — система рано или поздно отторгла бы её. ​А жить вне этой системы Лукас не умел. Его не учили выживать без привычных привилегий и протоколов; элитные школы давали знания, но не давали смелости быть изгоем. Попытайся он тогда пойти против правил, он, скорее всего, погубил бы себя и неизбежно утянул её за собой на дно. О беременности Лукас узнал слишком поздно — к тому моменту он уже решил завязать с эскортом. Узнай он раньше — не сомневался бы ни секунды: аборт. Он бы заставил её. Нашёл бы рычаги. Тем более, Паула тогда ждала третьего ребёнка. Звонки той девушки он воспринял как шантаж. У неё были честные глаза. Но Лукас знал, сколько таких «честных» девушек разрушили «хорошие» семьи. Он не ответил. Не вступал в разговоры. Надеялся, что всё уладится само собой. Не уладилось. В нежно-розовой обстановке, среди надменных гостей, Лукас отмечал крестины своей младшей дочери. Позвонила незнакомая женщина и спокойно сообщила: у него родился сын. Лукас тогда позволил себе выпить — и немало. Ответил, что сын это у них, а у него — девять дней назад родилась дочь. Обычно он не грубил женщинам. Но тогда вышло именно так. Женщина после короткой паузы сообщила, что сожалеет: ребёнок выжил. Лукас тоже пожалел — но значительно позже. И совсем о другом. Он жалел, что рядом не оказалось никого достаточно сознательного, кто бы мог его тогда заткнуть, отрезвить ударом. Этими словами он подписал сыну приговор. Почти пять лет он ничего не слышал о ребёнке. Пока, к своему ужасу, не узнал: малыш оказался в доме Питера. Это светловолосое существо не вызвало у него даже сочувствия. Только холодное, тягучее омерзение. — Да он же урод! — говорил Лукас отцу. — Где урод? Не вижу никакого уродства, очень красивый ребенок, — возражал Питер. Малыш был похож на призрак и вел себя, как положено призраку. Он тихо бродил по дому, добывал себе на кухне еду. Лукас его почти не видел, лишь иногда слышал удаляющийся от него топот детских ножек. Ребёнок был маленький, но уже с неприятной историей с зловонным привкусом педофилии. Такой сын Лукасу ни к чему. Он не собирался покрывать чужие преступления. Пусть живёт там, где был раньше. А у него своих трое. То, как встретила малыша его собственная семья, было вполне предсказуемо. Лукас только облегчённо вздохнул, когда Питер избавился от бастарда. Так было лучше для всех. Лукас не вспоминал о ребёнке ещё долгих шесть лет. Потом был сон. Той ночью проснулась совесть. Он тогда здорово поругался с Паулой и, обозлённый, отправился спать в гостевую спальню. Посреди ночи Лукас проснулся от ужаса. Ему приснилось, что какой-то ребёнок зовёт его. Сон был настолько реалистичным, что он вскочил и побежал проверять спальни детей. Вбежал в комнату Кевина — шестнадцатилетний подросток мирно похрапывал в своей кровати, с ним всё в порядке. Потом заглянул к средней и младшей дочери — они тоже спокойно спали. Но ужас не покидал Лукаса. Он вышел на балкон. Что это? Его дети здоровы, у них счастливое детство и по-другому быть не может. Только все ли это дети? А что с тем? Маленьким, забитым, ненужным? Как ему там, среди чужих людей? Наверное, плохо. — «Папочка, помоги мне!» — прозвучало в его сне. Никто из детей Паулы так ласково его не называл. Это было словно сумасшествие. К тому времени отношения Лукаса и Паулы были мертвы — их держали только дети. Не дожидаясь рассвета, Лукас взял ноутбук, документы и всё необходимое для работы, и вышел из дома. Объясняться с ошеломлённой Паулой желания не было— поговорит потом. Его волновало одно — убедиться, что с тем малышом всё в порядке. Позднее пришло раскаяние.

***

В доме Питера было тихо и пусто. Старик тогда проходил лечение в Швейцарии. Лукас оставил вещи в библиотеке и потайной лестницей поднялся в детскую. Он никогда не любил эти комнаты — от них веяло болью и страхом. В комнате не было ни одной игрушки, ни одного признака того, что там жил ребёнок. Аскетичная кровать и старый мирт. На столе лежала папка с рисунками Макса, присланная из школы. Вряд ли Питер когда-либо смотрел хотя бы один из них — старый сухарь. Вошёл Николас с полной корзиной дров и занялся растопкой камина. — В последний раз я топил камин в этой комнате, когда Макс был здесь, — сообщил он. Лукас тяжело вздохнул. — Тоже беспокоишься? — спросил Николас, открывая задвижку камина. — Ты это чувствуешь? Лукас кивнул — значит, он не один теряет рассудок. — Родная кровь, — добавил Николас. — Я ждал тебя, Лукас. Питер сейчас не может помочь, а у меня нет нужного влияния. — Всё настолько серьёзно? — Ты даже представить себе не можешь. Помнишь родного дядю Паулы? Того учителя, который известен своими дурными наклонностями? Лукас хорошо знал о дяде Паулы и слышал слухи о его «грязных» секретах — это было не ново. Такими слабостями мог похвастаться почти каждый из клана Макклай. — Так вот — твой сын и этот человек оказались под одной крышей. Николас тогда пригласил Лукаса сесть на диван и включил запись. На экране — светловолосый ребёнок, снятый со спины. Лукас сразу узнал Макса. Тот разговаривал с мужчиной криминального вида, судя по всему школьным психологом или воспитателем. Они обсуждали проступок мальчика. Уже само это звучало нелепо — его Макс, каким он его помнил, всегда старался быть тихим, не попадаться на глаза. Макс не был способен на проступок… если его специально не провоцировали. Максу сообщили, что его родственники не выходят на связь, и забирать из школы его не торопятся. Что документы у него ненастоящие — настоящий Эттвелл Тайлер умер от пневмонии пяти лет отроду. Лукас видел как хорошо держится его сын, его голос ни разу не дрогнул. Только в тот момент, когда речь зашла о семье, он едва заметно повёл плечами. Как будто всё ещё болело. На Макса давили, добивались нужного ответа. Ему лицемерно давали право самому решить свою судьбу. Только варианты предлагали — хреновые. Поговорить с Аспидом? Что на нормальном языке обозначало быть избитым. Или быть депортированным в Мексику на родину Эттвелла Тайлера? Что обозначало жить в приюте, если его не «потеряют» где-то на мексиканской границе. Мальчик спокойно отвечал, что предпочёл бы остаться в школе. Ведь у него ничего нет, кроме этой школы. И до наступления зрелости Эттвелла Тайлера он бы предпочёл остаться здесь. Он готов принять некоторые неприемлемые для него условия — но каждое нужно обсудить отдельно. Отчаянный ребёнок. Пока ещё слишком юн, чтобы до конца осознавать, в какие страшные игры его могут втянуть. У Лукаса в голове возникли страшные вещи: торговля людьми, детские бои, медицинские эксперименты… Лукас начал действовать. Быстро. Подключил все свои связи — и Питера тоже. Уже на следующий день в школу нагрянули с внеплановой проверкой. Сначала — полиция. Потом — социальные службы. А за ними подтянулась и пресса. Вскоре уже никому не было дела до провинившегося ученика. Нашли такие нарушения, что казалось — школа просто не переживёт этой проверки. Подняли всю документацию с момента её основания. Перекопали территорию от ворот до подвала. Добрались даже до старинного кладбища на заднем дворе — вскрыли детские могилы двухсотлетней давности и нашли более свежие. Это был сильнейший удар по репутации. Треск пошёл по фасаду. Школа, ещё недавно элитная, зашаталась на глазах. Забрать сына к себе Лукас тогда не успел. Макса отдали под опеку. Получилось, что и разговора с Аспидом, Максу не удалось избежать, и в школе его не оставили. _____ Лукас пережил тяжёлый развод с Паулой. Даже когда правда об отцовстве вышла за пределы семьи, это не освободило Лукаса от обязательств. По законам Альберты мужчина обязан содержать детей, которые годами считали его отцом. Обман Паулы не позволил полностью избежать алиментов — ни на детей, ни частично на неё саму. ​Симон и команда адвокатов лишь смягчили последствия. Свою часть денег от продажи дома Лукас разделил между детьми — он много лет считал их родными и, вопреки всему, продолжал их жалеть. Никто не мог запретить ему этого чувства. Следующие пять лет Лукас узнавал о судьбе своего родного сына только по редким публикациям в соцсетях — всего одна запись каждые три месяца, то есть четыре в год. Потом Макс объявился сам — в одном из ресторанов Лукаса. Из всех заведений Эдмонтона он почему-то выбрал именно «Вишнёвый Аромат» — ресторан своего отца. Лукас подумал, что у них с сыном схожие вкусы. Ему хотелось подойти и обнять Макса, но тот смотрел сквозь него, будто не узнал. Лукас не решился навязываться. Зато теперь у него появилась возможность наблюдать за сыном. Макс так забавно, так скрупулёзно перепроверял свой чек, что Лукас невольно засмотрелся. Парень всё же нашёл ошибку — и не в свою пользу, всего на полдоллара. Со стороны это выглядело смешно, но Макс не собирался спускать всё на тормозах. ​Лукасу это понравилось: его сын не стеснялся отстаивать своё. Он и сам всегда уважал деньги — не был скупым, но ценил финансовую чистоплотность и умел считать. ​— Хочешь заработать? — Лукас подозвал самого расторопного официанта и кивнул в сторону окна. — Вон тот парень, слишком мрачный. Сделай так, чтобы он захотел вернуться. Только никакой жалости, он её не переносит. ​Официант понятливо кивнул и направился к одинокому столику. Макс поднял на него сдержанный взгляд. На лице читалось явное недоумение. Но парень заговорил о музыке: осторожно, с искренним интересом, и Макс, хоть и не сразу, но включился в разговор. ​— Играешь? — как бы между прочим спросил официант, кивнув на инструмент в углу зала. ​— Да, — отозвался Макс после короткой паузы. ​— Попробуешь? У нас свободный рояль… Макс колебался мгновение, но всё же встал. Ему не просто хотелось — ему было жизненно необходимо коснуться клавиш после долгого перерыва. ​Он начал с «Кумпарситы». В тот вечер Макс играл только танго. Наверное, ему казалось, что тягучая атмосфера «Вишнёвого аромата» идеально ложится именно под этот ритм. Зазвучало «Por una cabeza», затем «Libertango». Макс много импровизировал, почти не глядя на клавиши, и со временем Лукас научился безошибочно различать музыкальный почерк своего сына — его безупречную педализацию и мягкое, но уверенное туше. ​Он тогда ещё не знал, что Макс подарит ему много таких вечеров — со свингом и хриплым блюзом, меланхоличными вальсами и джазом. Иногда он исполнял куда более сложную музыку, и публика, на удивление, принимала её так же тепло. У Макса даже появился свой круг фанатов: по каким-то своим каналам они узнавали о его хаотичных визитах и набивались в ресторан, чтобы просто послушать. Но больше всего Лукас любил моменты, когда у сына было настроение играть нечто психоделическое, где в причудливых гармониях внезапно проскальзывали узнаваемые мотивы самого Дэвида Боуи. ​Конечно, свой гонорар Макс честно заслужил. И не стал ломаться, строя из себя скромника, а внимательно пересчитал купюры. Деньги были для него важны. ​Лишь однажды Макс отказался от них. Минувшим летом, в августе. И Лукас слишком хорошо знал причину. Его сын проводил всё своё свободное время у постели угасающего Питера. Тот последний визит в ресторан был для него отчаянным способом вынырнуть из реальности, немного подышать. ​Деньги тогда утратили для него всякий смысл.

***

Лукас проводил Агнес до подъезда. Попрощавшись, он отменил все запланированные на сегодня встречи и вернулся в свой пентхаус, в одну из стеклянных, безнадёжно холодных башен. ​Горничная округлила глаза, не ожидая увидеть хозяина в столь ранний час. Она едва сдержала вопрос, почему он вернулся, но быстро взяла себя в руки и молча приняла у него пальто. В этой квартире ценили тишину. Душу Лукаса терзала тоска. Он долго стоял у прозрачной стены, разглядывая город с высоты птичьего полёта. Внизу, в глубоком каньоне, извивался свинцовый Норт-Саскачеван, будто зажатый в тиски заснеженных берегов. Выгнувшийся футуристичной белой аркой мост Walterdale Bridge отсюда казался совсем игрушечным. Только теперь Лукас начал осознавать, насколько был морально опустошён все последние годы. Будто из него разом выкачали все чувства, а он так долго этого даже не понимал. Тяжело вздохнув, он взял планшет и зашёл в соцсеть Макса. Последняя публикация датировалась одиннадцатым сентября. Незадолго до ухода Питера Макс сфотографировал из окна автомобиля потемневший придорожный крест. Лукас понял этот посыл без слов. Дальше будет три месяца тишины. Он знал, что здесь не появится ни одной новой публикации вплоть до одиннадцатого декабря. Лукас пересмотрел все школьные фотографии и видео с сыном, что хранились в памяти планшета. Снимков было достаточно, но он невольно задался вопросом: а хранит ли их сам Макс? Ведь тогда он выглядел по-своему счастливым — немного отстранённым, одиноким, но всё же счастливым. Он жил привычными школьными делами: акробатика, бесконечные часы за фортепиано, сольфеджио и важные моменты в студии звукозаписи. ​На одном из видео Макс был таким смешным в своих огромных наушниках. Он улыбался и строил забавные рожицы кому-то за кадром — тому, кому, очевидно, безмерно доверял. Лукас всматривался в экран, гадая: кто же там, по ту сторону камеры? Макс дурачился: прикольно надувал щёки, зажмуривался, прятал лицо за микрофоном, а потом медленно «выныривал» из-за него, сияя глазами. ​Тот, его прежний Макс, был идеален.

***

Рабочий день Агнес тянулся бесконечно долго. На её лице застыла вынужденная улыбка. Скука была почти невыносимой. Бесконечные толпы покупателей и гора товара на ленте — как же она устала. Каждый день одно и то же. Пора подумать о чём-то другом. Иначе вся её жизнь так и останется чередой продуктов, прокладок и прочего товара на ленте. Образ Лукаса никак не выходил у неё из головы. Агнес ругала себя за то, что не взяла у него номер телефона. О, как же она об этом жалела! К чёрту эту никому не нужную гордость! Ну и что, что Лукас сам не высказал желания обменяться номерами. Ей хотелось встретиться с ним хотя бы ещё раз. Уже давно стемнело. Но, несмотря на это, Агнес перед выходом с работы оценивающе посмотрела на себя в зеркало, поправила пальто, пригладила волосы и только потом поспешила домой — туда, где её ждёт лишь собака. Очень умная, но всё же. Неподалёку от супермаркета стоял он. Видно было, что ждал уже давно — топтался на месте весь промёрзший. У Агнес сжалось сердце от радости — как же она хотела обнять. Она старалась сдержать эмоции, но это было так трудно! Лукас восхитительно улыбнулся, показав все свои идеальные зубы и взял Агнес за руку. — Нельзя красивой женщине так поздно гулять одной. Лучше я вас подвезу. Ну и что, что до дома всего несколько минут пешком, зато в машине у Лукаса тепло. К тому же на заднем сиденье лежит букет восхитительных белых хризантем, купленных специально для неё. — Хотел бы с вами поговорить, но вижу, что вы очень устали. Могу выгулять Карагёза, если позволите, — предложил Лукас уже в машине. — Только не вздумайте удрать вместе с собакой. Не забывайте, я отвечаю за него перед сыном! — напомнила Агнес.

***

Агнес открыла дверь холодной квартиры. Джозефа снова не было — в последнее время он редко появлялся дома. Лукас мельком осмотрел прихожую и задержал взгляд на огромном псе. — Тесновато ему здесь. Такой собаке нужен простор. — В любом случае, это лучше, чем приют, — тихо ответила Агнес, надевая на Карагёза поводок и намордник. Пока Лукас гулял с собакой, Агнес приняла душ, переоделась в велюровое домашнее платье с запа́хом. Она разогрела ужин и накрыла невысокий столик у окна по обе стороны которого стояли два мягких дивана. Ужинали вдвоём. К еде почти не прикасались — внимание обоих было приковано друг к другу. Лукас сделал глоток из бокала и с лёгкой ухмылкой спросил: — И как поживает мистер Кински? — Мистер Кински? — Агнес на мгновение нахмурилась, но тут же догадалась: он заметил мужскую обувь в прихожей. — Ах, вы хотите узнать, замужем я или нет? — Именно. Лукас хмыкнул про себя. Он задумался, мог ли какой-то призрачный «мистер Кински» остановить его сейчас, если бы тот вообще существовал. Он был очарован Агнес. — Мужа у меня нет и никогда не было, — спокойно ответила она. — А миссис Донован в курсе, с кем вы проводите этот вечер? — Я в разводе уже больше десяти лет, — отрезал Лукас. — Детей в браке не было, а с бывшей женой никаких отношений не поддерживаю. — Но не поддерживать отношения… это ведь сложно? — поинтересовалась Агнес. ​Лукас лишь кивнул. Сложно. Но он не хотел говорить о прошлом. Ему не хотелось вообще говорить — только смотреть на Агнес. Выпив ещё глоток дешёвого вина, он подошёл к дивану Агнес и опустился у её ног. Его лоб коснулся её колена — почти невольно. Агнес вздохнула и провела пальцами по мягким русым волосам, не заметив, как притянула его ближе. Лукас коснулся губами её колена и тихо застонал, словно зверёк. Его тело дрогнуло. Агнес положила ладонь на своё колено — и почувствовала, как Лукас целует её пальцы, оставляя влажный след языком. — К чёрту манеры! — Агнес резко отставила бокал, и тонкое стекло треснуло. Она опустилась рядом с Лукасом на мягкий ковёр. Лукас испытывал мучительное желание. Трудно сказать, кто первым потянулся губами к другому, и как именно всё вдруг вышло из-под контроля. Лукас торопливо освободил Агнес от одежды, нежно целуя обнажившиеся участки кожи… Тем временем Карагёз лениво поднял сонную морду и пошёл посмотреть, что за шум устроили эти двое. Увидев их копошащимися на полу, он усмехнулся своей собачьей улыбкой: «Вот уж с виду приличные люди… по крайней мере, до того момента, пока не валяются где попало». Будучи воспитанным псом и истинным мастером собачьей дипломатии, он с унылым зевком решил, что вмешиваться в их «важное дело» вовсе не его забота, и покинул кухню с видом, будто именно так всё и должно было быть.