ANGIAK

— Какая гнилая погода, — посетовала Агнес, наблюдая, как мелкий дождь стучит по перилам балкона. — Настоящую ноябрьскую оттепель принёс нам Тихий океан. А к утру всё снова заледенеет. Начнутся аварии, травмы… У Джозефа прибавится работы. Бедняга. Выглядит плохо. Как он на ногах ещё держится? ​Агнес с тоской глянула вниз — на унылую вереницу машин, медленно съезжавшихся на ночёвку в подземную парковку. ​— Пора бы уже ужинать, — она нехотя перевела взгляд на Лукаса. — А эти двое засели у себя в спальне. Думаешь, стоит позвать? ​— Пусть сидят, — вздохнул Лукас. — Хотя… что они там делают столько времени? ​— Целуются, — с твёрдой уверенностью сказала Агнес. ​Лукас заметил её улыбку. Улыбка ему понравилась. Слова — нет. Макс — его сын. Единственный. Он не может целоваться с другом, в его семье не должно быть никаких "извращенцев". ​Лукас никогда не был против «таких». Считал себя человеком современным и толерантным. Никогда не унижал, не осуждал, не мешал жить другим. Просто… пусть не демонстрируют это открыто. Но это когда речь о чужих. Не о собственном сыне. Как теперь с этим жить? ​Общество, частью которого он был с рождения, предсказуемо отвергнет его. Финансово-династическая элита — замкнутая, консервативная до костей не прощает отклонений от негласного кодекса. ​— Это ведь глупая шутка, Агнес? Они же просто дружат? — голос Лукаса звучал очень неуверенно. ​— Возможно, дружат, — загадочно улыбнулась Агнес. — А может, и не просто. Одно другому не мешает. ​— Ведь твой Джозеф... он же не гей? — переспросил Лукас, чуть сбивчиво. — Он мужественный, не такой, как «эти». Наверное, у него есть девушка… ​— Мой Джозеф — точно гей! — сказала Агнес уверенно, без тени смущения. Улыбка исчезла: шутки шутками, а реальность, как всегда, была без грима. Она давно поняла — ориентация в комплекте с ребёнком не выбирается. Если бы можно было — конечно, выбрала бы опцию попроще: «гетеро, с гарантией». Но жизнь, увы, лишена такой функции. ​Её Джозеф старался быть осторожным, вёл себя как «настоящий парень». И всё равно часто возвращался то с разбитой губой, то с синяком под глазом. Спасибо ценителям традиционных ценностей. То, что Джозеф отличается от остальных, Агнес знала давно. Вокруг него всегда было много девчонок — он им нравился. Джозеф никогда не был манерным, занимался спортом и любил те же вещи, что и другие мальчишки. Но в нём было что-то такое, что заставляло Агнес думать: у её сына никогда не будет привычной семьи. Агнес приняла ориентацию Джозефа и вложила все свои силы и сбережения в его будущую карьеру. Пусть хотя бы в профессиональной сфере у него всё сложится отлично. Что касается Макса-Дахила, то он был совершенно нечитаемый для Агнес. Вся его сущность скрыта за воспитанием и манерами. Его руки были самыми красивыми мужскими руками, которые она когда-либо видела, но это были руки пианиста, никак не гея. Привычка держать спину прямо, фигура танцора — тоже не делали его геем. Вся его сущность, возможно, казалась немного необычной для Агнес. Он отличался от тех, с кем ей раньше приходилось сталкиваться. Но для неё это было всего лишь отражением строгого воспитания. Лукас обладал точно такими же манерами — сдержанными, точными и немного холодными. Может ли Макс построить нормальную семью с женщиной? Проницательная Агнес могла твердо ответить на этот вопрос — нет. — Получается, что мой Макс не совсем полноценный мужчина? — в голосе Лукаса чувствовалось разочарование. — Твой Макс полноценный мужчина. Самый полноценный. Он в состоянии заработать себе на жизнь, у него есть чувство собственного достоинства, его невозможно унизить без того, чтобы самому не опозориться. В чём же его неполноценность? — спросила Агнес. — Ну хотя бы в том, что он в меньшинстве, — неуверенно буркнул Лукас. ​— Я ведь не говорила, что он в меньшинстве, — мягко перебила Агнес. — Честно говоря, я и сама не знаю, кто он. Раньше мне вообще казалось, что Макс асексуален. Ну, знаешь, бывает так: человек здоров, красив, а близость ему не нужна. Просто природа такая. Она и так щедро его наградила — и талантом, и внешностью, и мозгами… У него есть всё, чтобы сводить людей с ума, но ему самому будто никто не нужен. ​Она замолчала, прислушиваясь к шуму дождя, а потом добавила: ​— Иногда он проявлял ко мне интерес. Непонятно какой. К Джозефу тоже. Мне вообще казалось, что он за нами подглядывает. ​— В смысле? — Лукас сжал руками перила. — Он к тебе приставал? ​— Нет, Лукас. Никогда. Он бы не посмел, — Агнес покачала головой. — Он просто… наблюдал. Как мы ладим, как разговариваем, как смеёмся. Думаю, он у нас учился. Тому, чему его не научили ни в школе, ни в приёмных семьях. ​Лукас немного расслабился, но в глазу всё ещё читалось недоверие. Агнес вздохнула: ​— Его взгляд… Это было странно. Иногда он смотрел на меня как мужчина. А иногда мне казалось, что он видит во мне мать, которой у него никогда не было. Думаю, он и сам до конца не понимает, кто он и что на самом деле чувствует. ​— А к Джозефу? — тихо спросил Лукас. ​— Раньше я думала — это просто братская привязанность. Теперь… уже не уверена. Знаешь, Макс напоминает мне меня в детстве. Я всегда прятала для сестры всё самое вкусное — яблоко, красивую ленту, игрушку. Не потому, что мне самой не хотелось, а потому что я любила её больше, чем себя. ​Агнес грустно улыбнулась своим воспоминаниям. ​— Макс любит так же. По-детски, жертвенно. Он старается помочь, но делает это тайно, чтобы никто не догадался. Джозеф многого не замечает. Я подмечаю намного больше, но не уверенна во всём, что вижу Лукас растрогался словами Агнес и прижался к щекой к её пушистому свитеру — Всё это, конечно, мило, но я бы хотел порвать эту связь, — сказал Лукас. — Так им будет лучше. Я сам прошёл через закрытые школы и знаю, о чём говорю. У некоторых парней, и у меня в том числе, были подобные... грешки. Потом у всех у нас сложились нормальные семьи, дети. Всё, как положено. — Лукас, не обманывай себя — у тебя не сложилась семья. И твой сын родился не в семье, — напомнила Агнес. — Ты не можешь знать, будет ли у твоего сына в будущем семья, но сегодня ты сделаешь его несчастным. Его, Джозефа и меня. Я порву с тобой, если не дашь им жить так, как они хотят. Я не смогу быть счастлива с тем, кто сделал несчастным моего сына. — Перестань… Потом они сами скажут «спасибо», — возразил Лукас. — За испорченную жизнь не говорят «спасибо», Лукас. Теперь и я вижу, как Максу не повезло с отцом. Почему тебя больше волнует, кто целует твоего ребёнка, чем его здоровье? Не всё ли равно, с кем он спит, если высыпается? Агнес сжала губы и вышла в гостиную — Лукас понял: он её рассердил. Несколько выбившихся из прически волос придавали ей воинственный вид. У этой женщины действительно есть характер. Лукасу это нравилось — такая сможет постоять за себя и свою семью. Он облокотился на мокрые перила и с лёгкой улыбкой наблюдал через окно, как Агнес нервно поправляет и без того безупречно расстеленную скатерть, расставляет приборы. Она отвлеклась на вошедшего Джозефа, что-то сказала ему, и он устало кивнул. Хмурое лицо Джозефа прояснилось только с появлением Макса. Его взгляд был полон жалости — и она была оправдана. Макс выглядел болезненно, но лучше, чем днём: видно, удалось немного поспать. Он был в домашней одежде Джозефа — слегка поношенной, чуть свободной, мягкой. В ней он казался особенно беззащитным. Исчез тот холодный пафос, с которым Лукас привык видеть его в «Вишнёвом Аромате». Там Макс был другим — безупречным, недосягаемым… почти божеством. В свой последний визит в «Вишнёвый Аромат» Макс играл Winterreise Шуберта. «​Зимний путь» посреди раскалённого, удушливого августа. Это была леденящая исповедь одинокого путника, бредущего сквозь мертвый ландшафт собственной души. В зале, пропитанном густым ароматом вишнёвого ликёра и горького миндаля, музыка Макса ощущалась как сквозняк из открытого склепа. ​Gute Nacht — прощание и окончательная утрата дома. Der Wegweiser — путь, с которого нельзя свернуть. Die Krähe — ворона, летящая за плечом, словно сама смерть, терпеливо ждущая финала. ​Лукас заметил, как легко Макс перехватил внимание зала — вялого, разморённого жарой, привыкшего к лёгкости и фону. Но играл он не для них. Они были лишь случайными свидетелями его частного ада. ​У Макса была особенная, пугающе узнаваемая манера. Он играл хорошо. Настолько легко и с таким колоссальным внутренним резервом, что казалось — может ещё лучше, если захочет. ​Только Лукас видел, что у Макса предательски дрожали руки. Скрывая эту неконтролируемую дрожь, он сознательно задерживал отдельные ноты, чуть ослаблял акценты, придавая своей музыке особую глубину и неповторимую текстуру. ​Макс играл, низко склонившись над клавишами. В звуках рояля слышалась тусклая, глухая безысходность, знакомая лишь тому, кто уже стоит на краю бездны. В те дни Макс ещё не свыкся с мыслью, что пришёл его черед пройти через потерю. Он не мог сейчас остаться сам в своём пустом доме. Как, впрочем, и в шумном обществе тоже. Макс выбрал для себя идеальное место, где его никто не тронет, но при этом он не будет один. ​Все споры с Питером остались в прошлом. Впереди — лишь бесконечные ночи у его постели, запах лекарств и неизбежная, вечная разлука. Своей печалью он наполнил атмосферу "Вишнёвого аромата". Весь персонал и посетители прониклись его музыкой. Десерты остались недоеденными, кофе стыл. Но никто не желал уходить. Все слушали музыку и предавались своим мыслям. ​Макс на мгновение задержал руку над затихшим роялем. ​«Не пойти ли мне с ним?..» — эта последняя строчка так и не была сыграна. Она повисла в воздухе немым вопросом, заставляя каждого, кто способен чувствовать, мысленно продолжить её самому. Лукас переступил порог гостиной — и сразу столкнулся взглядом с Максом. От этого взгляда у него похолодело внутри. Но пришлось быстро взять себя в руки, он видел, что Макс тоже выглядел выбитым из колеи. Агнес уже успокоилась, и на её лице вновь появилась улыбка — теперь снисходительная, обращённая к Лукасу. ​— Не расстраивайся ты так, — вкрадчиво шепнула она ему на ухо, обдав запахом своих духов. — Всё преодолимо. Проблема не в Максе, а в том, как ты его принимаешь. Я помогу тебе справиться с этими чувствами... ​Как хозяйка дома, Агнес тут же принялась «прощупывать» гостя, стараясь разговорить его, не дать замкнуться в себе. ​— Чем сейчас занимаешься, Макс? — спросила она, грациозно поправляя бокал. ​— Наблюдаю за будущими людьми, — монотонно отозвался он. — От яйцеклетки и сперматозоида — до зачатия, а потом рождения. ​— О... так ты любишь детей? — в её голосе послышалось умиление. ​— Меня не интересуют дети, — отрезал Макс. — Только биологический материал, который в будущем станет человеком. ​— Совсем не любишь? — Агнес даже притормозила, недоверчиво вглядываясь в его лицо. — Совсем-совсем? ​— Я не понимаю, чего ты от меня ждёшь, Агнес, — он чуть повёл плечом. — Я люблю свою работу. Помогаю новым людям прийти в этот мир здоровыми. Но зачем мне их любить? Ты ведь не требуешь любви от своего гинеколога? — Но зачем ты тогда этим занимаешься? В мире столько всего — ты мог бы найти что-то другое, достойное тебя. — Во-первых, генетическое разнообразие — это захватывающе. Во-вторых, — он запнулся, — я не выбирал. Я просто делаю то, что умею лучше всего. Макс уже начинал злиться. Он был болен и раздражён как никогда прежде. Джозеф, заметив это, тихо стукнул вилкой о край тарелки, пытаясь пресечь ненужный разговор. Агнес всё поняла и быстро переключилась на погоду — точнее, на непогоду. За столом Макс поймал себя на том, что больше не может обращаться с приборами так ловко, как прежде. Нож выскользнул из пальцев. Это была не случайность. Это — новый симптом. Со временем всё будет нарастать — и очень быстро. Неотвратимо. — Ты можешь положить локти на стол и расслабить спину — так будет легче, — ласково, с тревогой в голосе, предложил Джозеф. — Здесь все свои. Не нужно думать об этикете. Макс не послушался. Наоборот, выровнял спину, будто убеждал всех, в первую очередь себя, что всё ещё не так плохо. Знал: скоро будет хуже. — Тебе положить куриную грудку или печень? — спросил Джозеф. — Я бы хотел вернуться в спальню, — тихо сказал Макс. Ему казалось, что своей беспомощностью он смущает всех за столом. Он привстал, пытаясь уйти. — Нет, пожалуйста, останься, — Джозеф перехватил его и мягко, но настойчиво потянул обратно. — Ты дома. Понимаешь? Дома. Можешь ронять предметы, рассыпать еду... хоть лечь на стол — всё нормально. Он взял тарелку Макса, аккуратно нарезал грудку на мелкие кусочки и тихо уговаривал: съешь хоть немного. Сколько сможешь. Лукасу нравилось, как Джозеф заботится о его сыне, но всё это казалось неправильным. На месте Джозефа должна была быть женщина. Хотя, если честно, Лукас не мог вспомнить ни одной, кто заботился бы о нём так же. Агнес он не считал — слишком короткое знакомство. — Ну и где вы познакомились? — натянуто улыбнулся Джозеф. Вопрос был скорее к Агнес, чем к Лукасу. Она уклонилась от ответа. Разговор не клеился. Джозеф наблюдал за человеком, который, возможно, станет ему отчимом. А тот — до неприличия — интересовался Максом. Макс уже ни на кого не смотрел. К вечеру у него поднялась температура. Джозеф видел, как по щекам расползается лихорадочный румянец — совсем недавно его не было. Он не поверил сразу — наклонился, коснулся губами лба Макса. Отстранился, потом снова склонился, уже с тревогой. — Тебя знобит, Макс. Давай пока отложим знакомство с новым папой, — сказал Джозеф с легкой грустью и едва заметной тревогой в голосе. Макс ответил натянутой улыбкой — это была не улыбка радости, а лишь демонстрация ямочек на щеках. Пустая маска. «Новый папа», — подумал он с тяжёлой, безысходной усталостью.

***

— Мне кажется, Макс понял, кто я, — прошептал Лукас, когда парни ушли в спальню. — А я не уверена, — тихо сказала Агнес. — Может, и понял… Но недружелюбия не было. А это уже кое-что. Лукас помогал Агнес убирать кухню. Раньше ей тоже помогали мужчины. Только не из желания навести порядок — из расчёта. Им нужно было войти в доверие, выпросить что-то, а потом — взять больше. Лукас был другим. Он помогал убирать, чтобы было чисто, а не потому что ему что-то нужно. Доверие он заслужит потом, доказывая свою надёжность. Не так быстро… Лукас уже убедил Агнес уйти с работы. Не из желания что-то запретить — он никогда не стал бы ограничивать её свободу. Просто видел, как она устаёт, как возвращается домой с пустыми глазами, и знал: работа в супермаркете ей самой не по душе. Доход — мизерный, перспективы — никакие. Если захочет, она всегда сможет вернуться — туда же или в похожее место. Но Лукас не хотел, чтобы его женщина тащила на себе тяжесть, которую он мог бы взять сам. Он уже знал: они будут вместе. Завтра у Агнес последний день за кассой. Впервые в жизни она уходит с нелюбимой работы — и не ищет новую, такую же нелюбимую. Просто уходит. И это — её решение. — Иди спать, Агнес. Дальше я сам справлюсь, — тихо сказал Лукас. Он убирал быстро и умело. В его движениях не было ни суеты, ни нерешительности — только точность, привычная выверенность. В «Вишнёвом Аромате» он не брезговал никакой работой: мог и полы вымыть, и кухню принять, и с официантом смену отстоять, и с поставщиками договориться. Мытьё полов для него не было ниже достоинства — он делал это с той же гордостью, с какой руководил людьми. В конце он аккуратно повесил чистое полотенце над умывальником, провёл по нему влажной ладонью, разглаживая. Потом вышел на балкон. Дождь усилился. Тонкие струйки воды уже стекали с перил не каплями, а сплошным потоком. Он стоял, прислушиваясь к шуму ливня, и думал: сын его, скорее всего, не узнал. А когда узнает, вряд ли простит. У Макса хрупкое здоровье. На него покушались. И Лукас не знал, как с этим справиться. Не с тем, что сын в опасности. С этим он бы справился. Он не знал, как быть отцом гомосексуального сына. У Агнес уже погас свет — ей рано вставать. Лукас прошёл дальше по балкону. Из приоткрытого окна второй спальни доносились звуки: тихий спор, уговаривающий голос Джозефа, тихая возня, в которой угадывались попытки сопротивления. Окно в комнате Джозефа оставалось незанавешенным. В эту пору каждый лучик солнца на счету, так зачем же его прятать за шторами? ​Настольная лампа уютно отбрасывала на стены мягкий жёлтый свет, и Лукас видел всё как на ладони. Парни о чём-то спорили. Джозеф пытался заставить Макса раздеться, но тот, похоже, не привык спать голым. Ему была нужна пижама — дурацкая привычка ещё со времён школы. Но где её взять? У Джозефа подобных вещей отродясь не водилось. ​Макс пытался торговаться, но что он мог выторговать? Джозеф только разводил руками, уверяя, что в его гардеробе одежда для сна отсутствует как класс. Макс сидел на краю кровати и всхлипывал так по-детски, что Джозеф расчувствовался до невозможности. ​Он тихо обнял его со спины — почти по-кошачьи. Мягко и осторожно, будто играя в опасную игру в сапёра, Джозеф стал расстёгивать пуговицы на его рубашке, одну за другой. Он не торопился, боясь нарушить хрупкое равновесие этого момента. ​Макс притих, поддаваясь Джозефу, и сам втянулся в эту странную игру. Он замер, не позволяя «мине» взорваться. Лукас, наблюдавший за ними, мог бы поклясться: между ними существует какая-то невидимая, почти телепатическая связь. Джозеф аккуратно снял с Макса рубашку, со звуком расстегнул пряжку ремня. Потом осторожно повалил его на спину, чтобы стянуть штаны. Макс напрягся и зажмурил глаза, словно боясь взрыва. Но взрыва не последовало — Макс оставался спокойным, а Джозеф довольно улыбнулся. Всё, что происходило по ту сторону стекла, не смущало Лукаса — он не чувствовал себя подлецом, подглядывающим за сыном. Даже когда стало ясно, что их странная игра закончилась и начался секс: неправильный, мужской, тот самый, который он так яростно осуждал. Но Лукас заметил другое: в этой близости было больше нежности и доверия, чем он привык видеть в самых «правильных» парах. Это открытие сбивало с толку. Вид взрослого сына не вызывал у него ни неловкости, ни брезгливости. ​Он смотрел на Макса как на человека, о котором прежде знал лишь понаслышке — как на родного, но бесконечно чужого. На их тактильную нежность и абсолютное, беззащитное доверие Лукас глядел с какой-то растерянной, щемящей тоской. Когда-то он принимал новорождённых детей Паулы: крохотных, тёплых, пахнущих молоком и чем-то больничным. Он гладил их по мягким затылкам, пересчитывал пальцы на ладошках, замирал от каждого вдоха. Их тела он знал досконально с первых секунд жизни. Они стали ему родными. ​С Максом всё вышло иначе. Своего единственного сына он по-настоящему увидел только сейчас. Вот так. ​Ни младенчества, ни общей памяти, ни тактильного тепла. Ничего, кроме этого момента — случайного, лишённого всякой сентиментальности. «И кто в этом виноват?» — горько подумал Лукас. Ответ был ясен. По изменившейся мимике Макса, едва уловимой гримасе боли на воспалённом лице, Лукас догадался, Джозеф в него проник. Не самое приятное открытие для отца, узнать что не твой сын, а его… Но Джозеф как мог компенсировал Максу все неудобства, бормотал что-то успокаивающее и чертовски приятное, при этом осыпал поцелуями, ласкал плечи и грудь. Макс расслабился и таял, таял в сильных руках. Не нужно быть геем, чтобы понять, Макс неопытный в сексе. Возможно, это был его первый раз. Или один из первых. Что же было до этого? Женщины? Лукас очень сомневался. Никого у его сына до Джозефа не было: ни женщин, ни мужчин. Никого. Сам процесс был болезненный не только для Макса. Более опытный Джозеф тоже испытывал неудобство. Член входил туго. В какой-то момент Макс повернул голову к окну и безразличным взглядом уставился в кромешную тьму. Лукасу показалось, что его заметили. Но это невозможно! Как же он плохо знал своего сына и особенности его зрения, а также интуиции. Джозеф повернул Макса спиной к себе и зрительный контакт пришлось прервать, но дела у парней, кажется пошли легче. Джозеф проникал более мягко, и, похоже, Максу это нравилось. Он больше не смотрел в окно, а уткнулся лицом в подушку. Джозеф подбадривал, нежно похлопывал по ягодицам, пока сам не кончил. Потом Макс вновь оказался на спине. Лукас видел, как Джозеф склонился над ним. И то, что он с ним делал, и то, как Макс согнул ногу в колене, пытаясь хоть немного прикрыть Джозефа от того «невидимого» в окне. ​Лукас отвлёкся на лицо Макса и будто бы всё забыл. Он видел удивление, которое быстро сменилось восторгом. Казалось, Макс испытывает нечто настолько невероятное, что это полностью отвлекло его от незашторенного окна. ​И всё же Лукас не был до конца уверен, что Макс не знает о его присутствии. Но это невозможно! Кончая, Макс прикрыл лицо ладонями, пытаясь хоть так уединиться. ​Лукас осознал, что его член медленно твердеет. Странная реакция организма при абсолютно спокойной голове. Он иронично улыбнулся.

***

Лукас не мог уснуть — тяжёлые мысли не отпускали. Он лежал рядом с Агнес, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть её хрупкий сон. Примерно через час глаза сами начали слипаться, но забыться так и не удалось: в глубине спальни послышался навязчивый шорох. Лукас вгляделся в темноту и различил силуэт Джозефа — тот замер у шкафа, подсвечивая полки фонариком. ​— Что случилось? — шёпотом спросил Лукас и щёлкнул выключателем ночника. ​— Ищу одеяло. Где старые одеяла? — Джозеф заметно нервничал. — Где они? Он так дрожит… Невозможно на это смотреть. ​Агнес протёрла глаза и растерянно махнула рукой: — Одеял нет. Я не стала забирать их в эту квартиру. Хотела купить новые… Но… — она виновато замялась, — не купила. ​Абсолютно не смущаясь своей наготы, Лукас выбрался из постели и на ходу натянул штаны. — Можно укрыть его шубами, — сообразил он, распахивая дверцы шкафа. ​Он вытащил две тяжёлые шубы, пахнущие старым мехом, прижал их к себе и бросился в комнату Макса. О том, что он выдаст своё присутствие, Лукас больше не думал. Страх за сына мгновенно вытеснил всё остальное. ​Максу действительно было плохо. Его зубы выбивали дробь, а губы посинели. Агнес, заглянув через плечо Лукаса и увидев это, бросилась на кухню — наполнять горячей водой грелки. В последнее время они здорово выручали. ​— Что с ним, Джозеф? — испуганно спросила она, возвращаясь в комнату. ​— Не знаю. Он всегда мёрзнет. А сейчас, на фоне анемии, ещё сильнее. Я сам такого не ожидал, — растерянно отозвался Джозеф. Лукас взял у Агнес грелки, осторожно подсунул их Максу под край шубы и сел рядом на кровати. ​В этот момент Макс приоткрыл глаза — по его лицу скользнула тень недоумения. Его тело содрогнулось от крупной судороги...

***

Лукас, кажется, не спал. Скорее — отключился. Когда пришёл в себя, Карагёз тихо поскуливал у двери. В квартире было непривычно тихо — ни Джозефа, ни Агнес. Лукас лежал рядом с Максом в одной постели. Тот был в сознании и смотрел прямо на него — тем же туманным, отрешённым взглядом, что и вчера. Казалось, ему стало легче: шубы исчезли, осталось только лёгкое одеяло. В комнате было неестественно тепло. ​В локтевой сгиб Макса был аккуратно введён катетер. Бледная, почти прозрачная рука лежала поверх покрывала — обнажённая и пугающе беззащитная. Вместо медицинского штатива Джозеф приспособил высокий торшер из гостиной. Нелепый и длинный, тот теперь возвышался над кроватью, удерживая флакон с раствором. Тонкая трубка тянулась к локтю, едва заметно поблёскивая в полумраке. ​Лукас медленно поднял руку и коснулся колючего «ёжика» на голове сына. Макс не отстранился: не ответил, но и не отвернулся. ​Лукас задержал ладонь чуть дольше, чем планировал. Волосы были жёсткими, а кожа под ними — живой и тёплой. Ему отчаянно хотелось обнять сына, сделать что-то большее, чтобы загладить годы тишины, но он не решился. Это было бы слишком.