ANGIAK

Всю неделю Джозеф с Максом разъезжали по больницам: консультации, анализы, дополнительная диагностика. Макс держался, но силы уходили. К концу недели он подхватил простуду. За завтраком Лукас украдкой наблюдал за ним. Изменения были очевидны. Макс стремительно сдавал. Температурный румянец делал лицо неузнаваемым. Во время очередного приступа кашля он опёрся на край стола, будто теряя равновесие, потом поднялся и молча вышел из гостиной. Прокашляться мешала боль — раны мешали дышать. Джозеф отложил вилку и несколько секунд прислушивался к кашлю. Он пытался понять, справится ли Макс сам. После бессонной ночи хотелось просто спокойно позавтракать перед работой. Но беспокойство пересилило. Джозеф, будто извиняясь, взглянул на Лукаса и пошёл за Максом. ​Когда они вернулись в гостиную, времени на еду уже не осталось. Тарелка с недоеденной остывающей овсянкой так и осталась на столе — Джозеф окончательно оставил надежды позавтракать. Зато перед самым выходом он успел промыть Максу катетер и зарядить новую систему с хелатирующим раствором, пока Лукас лишь молча наблюдал за его отточенными действиями. ​Джозеф всё-таки решился на хелатную терапию — агрессивную попытку связать и вывести свинец из крови. И это при том, что, насколько знал Лукас, хирурга, готового взяться за операцию, они пока не нашли. ​Уже стоя в дверях, Джозеф попросил Лукаса внимательно присматривать за Максом. Предупредил, что из-за резкого изменения электролитного баланса того будет сильно мутить, и наказал регулярно контролировать давление. Джозефу было неудобно просить о помощи, но выбора не оставалось. Он не мог позволить себе взять выходной: у резидентов их ограниченное количество. Джозеф отдавал себе отчёт — вскоре на уход за Максом понадобятся все его свободные дни, весь отпуск, до последней минуты. Также Джозеф тихо предупредил Лукаса: прошлой ночью Максу начали приходить угрозы. Сообщения посыпались через соцсети и даже в один из рабочих чатов. Кто именно скрывался за анонимными аккаунтами — неизвестно, но Джозеф не исключал, что это мог быть тот же человек, который причастен к нападению на Макса. ​Джозеф попросил Лукаса по возможности вообще не давать Максу в руки телефон. Лишнее волнение сейчас могло спровоцировать новый приступ, а информация извне — окончательно добить его волю к жизни. Макс полулёжал на диване и пустым, отрешённым взглядом смотрел в окно — туда, где серый край неба сливался с бесконечной однотонной дымкой. Он чувствовал себя неуютно. Но Джозеф настоял, чтобы он оставался именно здесь — под постоянным наблюдением. Спорить с этим не было смысла, ведь у Макса не осталось ни сил, ни желания отстаивать своё. К горлу периодически подкатывала тошнота, навязчивая и непреклонная, сменяясь глубокими приступами тоски. В каждом вздохе звучала усталость, в каждом движении — слабость. Борьба с собственным организмом забирала последние капли жизненной энергии. Ещё немного — и наступит окончательный сбой. Тогда Макс проиграет… Лукас таинственно колдовал над обедом и искоса поглядывал на Макса. В квартире они остались одни. Агнес вышла из дома чуть раньше Джозефа — навестить родителей. Собиралась она долго, с неохотой, тяжело вздыхая. Лукас догадывался, что её отношения с семьёй очень непростые. Когда-нибудь он узнает о её родителях больше, но сейчас не время. — Ты же не хочешь их видеть. Зачем себя так мучить? — спросил Лукас. От этих слов Агнес горько заплакала. Лукас, вытирал ей слёзы, целый поток слёз. Агнес, абсолютно неглупая, понимала, что является жертвой манипуляций семьи, но ничего с этим не делала. Она имела слишком мягкое сердце и испытывала сострадание к родным. О своих отношениях с родителями Агнес рассказывала неохотно. Лишь то, что она раз в две недели ездит к ним убирать дом и загружать холодильник продуктами. Жаловалась, что родители её абсолютно не слышат, поэтому, когда им «надо», у неё не может быть других дел или плохого самочувствия. Лукас считал такую ситуацию морально затратной для хрупкой Агнес и предложил оплатить услуги клининга. Агнес ответила, что если бы это было так легко, она бы сама откупилась деньгами. Но её родители слишком подозрительные и не желают, чтобы в их доме убирали чужие люди. Лукас поставил вариться индейку, сделал салат и занялся сочной румяной грушей. Он нарезал её тонкими, почти прозрачными ломтиками — специально для сына. Ему хотелось проявить хоть немного заботы, пока его окончательно не выставили за дверь. ​— Это местный сорт, — негромко объяснил Лукас. — Сорвал их в отцовском саду сразу после первого снега, на следующий день после той октябрьской бури, помнишь? Они так и остались висеть на голых ветках, припорошенные белым… Я думал, их собьёт ветром, но они удержались. ​Макс молчал. Его не впечатлил восторг Лукаса, а заискивающий тон только раздражал. Он провалился в тяжелый, прерывистый сон. Когда открывал глаза — видел, как Лукас сосредоточенно работает за МакБуком, когда просыпался снова — тот всё еще был здесь, на соседнем диване. Наконец, сон окончательно отступил. ​Макс с нетерпением наблюдал, как последние капли раствора просачиваются сквозь фильтр. Как только флакон опустел, он уверенным движением опустил ролик зажима вниз до упора. Перед тем как освободить вену, он бросил на Лукаса колючий взгляд: — Не смотри, если это вызывает у тебя рвотный позыв. ​Но Лукас не отвернулся. Он смотрел. Макс одним пальцем аккуратно прижал вену, а двумя другими той же руки привычно вытянул иглу. Ничего пугающего или отталкивающего Лукас не заметил. Макс попробовал предложенную ему грушу. Прижимая к груди закоченевшую руку, другой он с недоверием взял с тарелки первый кусочек. Терпковато-сладкий вкус ему понравился — о чём он счёл нужным сообщить Лукасу, ведь тот так старался. — Вкусно… — Выглядят груши замечательно, а вот вкус… терпкий. Мало кто такое любит. Но это мои любимые, — ответил Лукас с лёгкой улыбкой. Макс не был избалован едой. В его школе никто не голодал, но и разнообразия не было. Фрукты там почти не появлялись. У школы был собственный сад, но ученики обносили деревья ещё до того, как плоды успевали созреть. Особенно остро нехватка витаминов ощущалась ранней весной — тогда дети поедали даже заросли дикого щавеля. Руководство школы щедро вкладывалось в материально-техническую базу, но на питании — особенно на фруктах — предпочитало экономить. Рашид был не лучше школьного руководства. Он не экономил — просто строго придерживался рекомендованного меню для Макса. Примерно так же он относился и к питанию собственных лошадей, кормя их строго по инструкции заводчика. Макс всей душой ненавидел всю английскую еду, считая её самой скучной в мире. — Некоторым людям следовало бы провести хотя бы полгода в закрытой школе, — заметил он вслух. Лукас ничего не имел против закрытых школ — сам такие прошёл. Правда, его были рангом повыше, и с едой там всё было в порядке. Он сменил несколько заведений; два года учился в той же системе, что и Макс, только в другом филиале — для детей из приличных семей. Для таких, как Макс, с неясной биографией, туда вход был заказан. Эти два года стали для Лукаса настоящей пыткой — из-за жёсткого внутреннего распорядка, больше напоминавшего тюремный. Макс провёл в ещё худших условиях шесть долгих лет — и не выражал недовольства. Лукас думал о нём с лёгким уважением: он не мог не заметить удивительную неизбалованность парня, его стойкость и способность принимать то, что другим казалось бы невыносимым... На тарелке не осталось ни одной дольки. Макс даже не заметил, как съел всё до последнего кусочка. Лукас забрал пустую тарелку, почистил ещё одну грушу и положил рядом гроздь винограда. В этот раз Макс отказался от всего — у него начали сильно реагировать зубы, ещё один тревожный новый симптом.

***

Весь остаток дня Макс провёл на диване в гостиной. Когда его не душил кашель, он проваливался в забытьё, а когда приходил в себя, то лежал неподвижно и бесцельно смотрел на потолок или в окно до следующего приступа. Было мерзко от бессилия. Ближе к вечеру он стал прислушиваться к шорохам и шагам за входной дверью. Он ждал Джозефа. Ему хотелось побыстрее вернуться в спальню. Лукас старался не надоедать. Он сидел у себя, оставив двери открытыми, чтобы слышать Макса, и лишь изредка наведывался в гостиную — проверить, всё ли в порядке, особенно когда тишину разрывали приступы кашля. Джозеф задерживался. В последние дни он становился всё более раздражительным, и Макс понимал — это от бессилия. Джозефу было намного тяжелее: Макс уже принял правду, а Джозеф оставался пленником собственных надежд. Он не мог смириться, не хотел отпускать. Он рвался сворачивать горы, вырывать у судьбы хоть крохотный шанс на спасение, но эта борьба медленно разрывала его изнутри, превращая веру в отчаяние, а отчаяние — в бездонную пустоту. ​На работе у Джозефа тоже всё было непросто. Как молодой специалист, он только доказывал свою состоятельность. Макс осознавал, что стал для него обузой, но не мог понять, зачем Джозеф жертвует собой — ведь они не родственники, всего лишь бывшие соседи по общежитию. ​Если бы у Макса осталась хоть капля сил, он бы ушёл. Но куда? Он едва передвигался по дому. К тому же инстинкт самосохранения в последние дни проснулся с необычайной силой — Макс физически не мог причинить себе вреда. Он полностью зависел от Джозефа, а тот уже стоял на грани нервного срыва. ​Джозеф не говорил Максу всей правды. Он скрывал результаты анализов, замалчивал новости о возможной операции — если она вообще ещё была в планах. Макс перестал спрашивать. Возможно, в ней уже не было смысла. ​— Всё будет хорошо. Положись на меня, — повторял Джозеф. Оба знали: это ложь. ​Тем утром он осматривал Макса с особой тщательностью. Пальпировал живот, проверял дёсны. И тяжело вздохнул, когда, погладив его по голове, обнаружил в ладони пучок коротких волос. Ещё один симптом в и без того переполненной копилке. Макс виновато отвел взгляд. ​— Доктор Задравец перегружен, — глухо объяснил Джозеф. — Он оперирует почти без перерывов. Тебя поставили в очередь, но… боюсь, мы можем не успеть. Времени слишком мало. Металл, оставшийся в теле, продолжает отравлять кровь. Это уже системное поражение. ​Джозеф помолчал, глядя в стену, и добавил: — Есть клиника в Израиле. Они готовы взяться. У них огромный опыт — из-за постоянных конфликтов они работают с тяжёлыми огнестрельными ранениями каждый день. Шансы были бы выше. ​— Были бы? — переспросил Макс. — Считаешь, я не долечу? ​— Всё может закончиться прямо в воздухе. Ты зависим от инфузий, Макс. Тебе нужен не просто самолёт, а полноценная реанимация на борту. ​Джозеф замолчал, но Макс догадался, о чём тот думает. — У Рахмона есть свой борт. Он пришлёт, если нужно. ​— Просто борт не поможет, — хмуро бросил Джозеф. — Да и здесь у тебя остаётся шанс. Без перелёта, без риска. ​Он не стал говорить, что перелёт — это не только смертельный риск, но и неподъёмные деньги. Даже при всём желании Джозеф не мог собрать такую сумму. Не с его зарплатой резидента...

***

Как и думал Макс, Джозеф вернулся весь на нервах и накричал на него прямо с порога. Лукас, сидя у себя в спальне, услышал шум, какой-то грохот, а потом звук, словно от толчка. Он выругался про себя: Макс такой уязвимый, больной… Зачем на него срываться? Если не кашель, который не прекращается весь день, то пуля внутри его добьёт. Зачем Джозефу ускорять? ​— Как ты можешь?! — Джозеф почти сорвался на крик. — Почему без носков?! Ты на холодном полу стоишь! Ты хоть понимаешь, насколько опасен этот кашель? Тебя и так никто не берётся оперировать, ты труп для них, понимаешь?! Труп! ​— Прости… прости… — Макс виновато поёжился. От резкого окрика у него заныло в висках. ​Джозеф резко отпрянул, будто обжёгся. Его грудь ходила ходуном, он сделал шаг назад и вжался спиной в стену, с силой ударив по ней затылком. ​— Что я буду без тебя делать, Макс? — голос надломился, превратившись в сиплый шепот. Джозеф закрыл лицо ладонями, пряча искажённые черты. — Ты хоть на секунду подумал об этом? Я не хочу… я не смогу без тебя. Лукас тихо выругался про себя. Джозеф просил его — присматривать. Присматривать — значит не допускать и переохлаждения. Весь день он видел голые стопы Макса на диване, но духу не хватило настоять. Как заставить взрослого сына одеться, когда тому лишний раз согнуться больно? Сделать это самому? На каком основании? ​— Зачем ты распускаешь руки, Джозеф? — голос Лукаса прозвучал строго, но без агрессии. — Ты настолько обезумел от собственной беспомощности, что готов его сейчас добить? ​Джозеф замер. Слова Лукаса попали в самую рану. Он и правда чувствовал себя бесполезным. Бестолковым. Эта простуда. Этот нелепый, дурацкий сквозняк... ​— Это я виноват, — спокойно признал Лукас, делая шаг вперед и становясь между ними. — Макс ограничен в движениях. Мне следовало самому надеть на него эти чертовы носки. ​— Не вмешивайся, Лукас! — Джозеф сорвался на хрип, в глазах блеснула неприязнь. — Просто уйди… Займись лучше своей подругой. Лукас как раз собирался этим вечером заняться Агнес: после визита к родителям ей понадобится его помощь. Но в советах Джозефа не нуждался. Неуважительный тон по отношению к женщине — к собственной матери — откровенно раздражал. — Слушай, говнюк, — прорычал он, глядя Джозефу прямо в глаза. — Агнес мне не «подружка» в том смысле, который ты вкладываешь. Я никогда не остаюсь у своих подруг на ночь, чтобы ты знал. А у твоей матери — остаюсь. Понял, говнюк, разницу? ​Он слегка встряхнул зарвавшегося парня — не чтобы показать превосходство, а чтобы просто вернуть его в реальность. Джозеф ему нравился, несмотря ни на что. ​— Понял… — Джозеф судорожно сглотнул, опуская голову. — Понял… Я правда зашёл слишком далеко. ​Дальше он начал бессвязно извиняться перед Максом, словно сам себя не понимал. Он считал себя ужасным человеком. Макс наблюдал за этим с явным недоумением: он, кажется, так и не осознал, почему минуту назад на него кричали из-за носков, а теперь едва не плачут, прося прощения. ​Но Макс — абсолютно беззлобный, лишь широко улыбнулся Джозефу. _____ Ужинали в полной тишине. Каждый был погружен в свои мысли. Джозефу было невыносимо стыдно за недавнюю вспышку гнева, но ещё страшнее — от осознания, что он окончательно перестал контролировать себя. Он боялся, что теперь это будет повторяться снова и снова. Лукас косился на сына и понимал, что пора уже открыться, но он откровенно трусил. ​Агнес и вовсе казалась отсутствующей — она никак не могла прийти в себя после тяжелого визита к родителям. ​Макс же хотел только одного — ясности. Он устал от полунамёков касательно своего здоровья, но Джозеф продолжал тянуть время, оставляя его в неведении. Сославшись на усталость после тяжёлого дня, Джозеф первым отодвинул тарелку и поднялся из-за стола. Макс дёрнулся, собираясь пойти за ним, но Джозеф попросил его остаться и доесть. В последние дни Макс ел медленно и осторожно — воспалённые дёсна кровоточили, а зубы стали болезненно чувствительны. ​— Тебе нужно есть, Макс, — тихо проговорил Джозеф. Он наклонился и осторожно, почти невесомо провёл большим пальцем по нижней губе парня. — А зубы… это наименьшая из наших проблем... Мы их восстановим.

***

Лукас в ту ночь никак не мог уснуть. Агнес тоже мучилась бессонницей — после визита в родительский дом ей долго не удавалось прийти в себя. С каждым годом вернуть душевное равновесие становилось всё сложнее и сложнее. — Лукас! — тихо приподнялась Агнес в кровати. — У меня есть кое-какие сбережения. Не так много, но если собрать всё, что есть у меня, у тебя и у наших мальчиков — этого хватит на операцию за границей. Должен же быть хоть какой-то выход для Макса. Лукас был тронут её жертвенной готовностью. Если бы дело было только в деньгах, проблем бы не было — у него хватило бы средств. Агнес и понятия не имела о её финансовом положении. — Мы заработаем. Я могу делать любую чёрную работу, — продолжила Агнес. — Я не преувеличиваю, ты даже не представляешь, чем мне приходилось заниматься! Лукас притянул Агнес к себе, мягко рассыпав её волосы по своей груди. Он испытывал к ней такую щемящую нежность, что сам с трудом верил в реальность этого чувства. ​Как он мог жить без неё все эти годы? Жить так впустую? Если бы он только знал, что она существует, он перевернул бы всё, но обязательно нашёл бы её раньше… ​Лукас провалился в сон лишь на мгновение, но тут же вскочил, вырванный из кошмара с бешено колотящимся сердцем. Агнес мирно спала, её дыхание оставалось ровным и тихим. Стараясь не разбудить её, Лукас осторожно выпутался из одеяла и бесшумно вышел на балкон… ​В спальне ребят тускло мерцал зелёным ночник. Сквозь окно доносились резкие, негармоничные звуки — приглушённые толчки, всхлипы, рваное дыхание Джозефа. Они любили друг друга с той яростью, которая рождается только из животного страха потери, когда уже не знаешь, как удержать ускользающую жизнь. ​Макс не сопротивлялся. Он отвечал на каждое движение: дрожал, тихо стонал, цеплялся непослушными пальцами. Его измученное тело жаждало этого — даже если больно. Даже если сейчас это было совсем не про нежность. Джозефа разрывало изнутри — от желания, от вины и ненависти к самому себе. В этой грубости он словно искал себе наказания, попутно причиняя боль Максу. И Макс принимал её. Это была единственно возможная сейчас связь, искалеченная и изломанная форма любви. Он подавался навстречу каждому толчку, будто цепляясь за последнюю возможность не провалиться в окончательную пустоту. Лукас прикурил взятую у Агнес сигарету и затянулся. Даже со стороны было ясно: при всей максимальной близости тел, духовно эти двое сейчас отстранены друг от друга. Каждый находился в собственном аду. Его мальчик поддался первобытному страху смерти – выживал лишь телом, потому что дух окончательно устал. ​Джозеф позволил Максу уйти в себя и замкнуться, так как и сам терял контроль. Его страх был отчаянным, эгоистичным — он просто не понимал, как продолжать существовать в мире, где Макса не станет. Как просыпаться, есть, возвращаться домой. Джозеф ещё не знал, как это — терять безвозвратно. Макс мелко дрожал. Иногда он прикусывал губу до крови, чтобы не застонать слишком громко. Их секс прерывался на короткие приступы кашля. В эти моменты Джозеф «возвращался на землю» и ждал, пока Максу станет легче. Во время последнего приступа Макс повалился на кровать и от бессилия застучал кулаком в матрас. Тогда Лукас увидел его тем, кем он позволял себе быть только рядом с Джозефом, и то — в полутьме. Уязвимым, живым. Лукас ловил себя на мысли, что не может отвести взгляда. Эти двое были… немыслимо красивые. Их тела – будто вылепленные: чёткие, сухие мускулы, никакой избыточности. Какое-то почти нечестное совпадение: чтобы в паре оба были столь же мужественны и притягательны. Это ломало в голове Лукаса всё, что он когда-либо думал о гомосексуальных отношениях. Он больше не чувствовал брезгливости. Ни растерянности. Ни даже смущения. Всё выглядело естественным — не порочным, не «чужим». Когда Макс перестал кашлять, Джозеф больше не отвлекался на мысли, не блуждал в страхах. Он был с Максом. Полностью. Следил за его дыханием, за выражением лица, за тем, чтобы не стало хуже. Макс кончил первым — почти без звука, прижавшись к Джозефу, тихо вздрагивал… Джозеф догнал его через миг, всхлипнув, тяжело втянул воздух и, не выпуская Макса, повалился рядом. Лукас услышал его сдавленные рыдания. Эта сцена слишком интимна даже для него. Их чувства и боль это очень личное, то что не должен видеть никто… Но Лукас видел.

***

После тревожной бессонной ночи пришло тоскливое утро. Агнес уныло позвякивала посудой, сервируя стол. Парни сидели рядом и смотрели друг на друга как-то по особенному, будто предыдущая ночь ещё сильнее сплотила их, укрепила их чувства. У Джозефа на шее появился мусульманский полумесяц Макса. Лукас обрадовался, что его сын избавился от своего мусульманского атрибута. Никакая религия не должна завладеть ни одним Донованом. Религия — это всего лишь дань традициям, пропуск в то или иное общество. Не более. Вся семья выглядела как-то растерянно и очень грустно. Только у Макса впервые за долгое время появился аппетит, не то, чтобы он прямо набрасывался на еду, но ел не заставляя себя. Он даже положил на тарелку дополнительный кусок индюшатины. Увидев это, Джозеф недовольно покачал головой, подтянул тарелку к себе, разрезал мясо пополам, больший кусок вернул обратно на блюдо, а меньший мелко нарезал и аккуратно поставил перед Максом. — Это твоя последняя нормальная еда на сегодня и ещё на какое-то время, — тихо сказал Джозеф, словно извиняясь. — В обед — только немного бульона. Ужин отменяется… Лукас и Агнес не сразу поняли, к чему всё это. Почему Джозеф вдруг так строг с Максом? Почему Макс перестал улыбаться и у него крупно задрожали руки. — Агнес… — Джозеф вынул из кармана сложенный пополам рецепт и положил перед ней, — вот купишь. Разведёшь всё как написано и принесёшь в мою спальню завтра к трём часам ночи. Макс уже справился со своей дрожью, и попытался встать из-за стола. — Нет, сядь и доешь. Правильно рассчитывай свои силы. Они тебе ещё понадобятся. — Джозеф хотел сохранить внешнюю холодность, но посмотрев на несчастного Макса смягчился. — Я сегодня приду пораньше… Джозеф ушёл. А Макс остался сидеть за столом: потерянный, беззащитный. ​— Макс, что это за рецепт? — спросила Агнес, осторожно беря листок со стола. ​— Слабительное… Перед операцией нужно, — он густо покраснел и уткнулся в тарелку. Ему было мучительно стыдно перед матерью Джозефа за такие физиологические подробности. – А-а-а, – понимающе кивнула Агнес и подумала, что настал момент оставить отца и сына наедине. Им нужно было поговорить. Она сослалась на то, что собирается за лекарствами, потом — встретиться с подругой, а после — у неё ещё дела. Бесшумно двигаясь по квартире, словно дикая кошка, она быстро собралась, прихватила сумочку и скрылась за дверью. Макс проводил её взглядом, смотрел ей вслед, даже когда дверь за ней закрылась. — Она… — Макс с усилием проглотил кусок мяса. — Она похожа на мою мать? Лукас как раз мыл посуду. С тарелкой в руках он застыл, будто замер от услышанного. Знает... — Нет… Нет, — сказал он, аккуратно отставляя тарелку в сторону. – Они совсем разные. — А мне кажется, они похожи… Должны быть похожи… — словно не слыша, что говорит Лукас, упрямо повторял Макс. — Нет, — покачал головой Лукас. — Разве что их имена. И больше ничего. Твоя мать была яркая. Она не пользовалась косметикой, не одевалась вызывающе, не старалась понравиться — и всё равно все на неё смотрели. Агнес… она совсем другая. Спокойная. Тёплая. Её хочется оберегать. Но я бы никогда не посмел обернуться ей вслед… если бы не Карагёз. Макс посмотрел на него снизу вверх и спросил тихо: — Ты помнишь, как звали мою маму? Помнит ли он, как звали девушку оказывающую ему сексуальные услуги? Больше в памяти остались её скованность, неуклюжий секс и робость. Её настоящее имя он узнал позже – незадолго до рождения Макса. Тогда Лукас собрал полную информацию о ней. До этого она называла себя вымышленным именем – кажется, Кассандрой. Вполне поэтично. А впрочем, это не важно. — Мне кажется, ты боишься узнать её имя, — Лукас слегка наклонился, пытаясь заглянуть в глаза сыну, чтобы прочесть его мысли. — Я знаю о твоих непростых отношениях с родителями матери. Если ты разыскал своего деда, то имя матери не должно стать проблемой. Просто скажи, если для тебя важно услышать это имя — я скажу. — Не уверен, — тихо пробормотал Макс и начал убирать за собой посуду. — Ладно, на сегодня с меня хватит информации. — Не надо, я сам… Лукас забрал из рук сына тарелку и украдкой коснулся его ладони. Она оказалась холодной и жёсткой, – совсем не такой, как он представлял. Хотелось прикосновений, хотелось контакта — всего того, на что он имел бы право, если бы не струсил стать ему отцом. Если бы не предал. Макс выдернул руку и пошёл к себе. Старые, заношенные джинсы Джозефа сидели на нём мешковато, и от этого он казался ещё худее. Уже почти скрывшись из виду, Макс всё же обернулся и тихо сказал: — Мне… Я… Я обещал Питеру… — он облизнул пересохшие губы. — Я знаю, чего ты хочешь от меня. Мы поговорим. Только позже. Сейчас я занят. Около часа… У меня звонок.

***

Лукас нуждался в этом разговоре. Сколько слов накопилось у него к сыну, сколько хотелось сказать. Час пролетел быстро. Потом ещё один. Макс всё не выходил из спальни — будто забыл о своём обещании. Или просто занялся делами. А может, уснул. Лукас знал: если сейчас появится Джозеф, разговор придётся отложить. До операции они точно не успеют поговорить. А потом… кто знает. Он несколько раз подходил к двери, останавливался, прислушивался, касался косяка — и в конце концов решился войти. Макс не спал. Он сидел перед ноутбуком и говорил прямо в камеру. По-немецки — чётко и уверенно. Лукас хорошо знал язык, но сейчас почти ничего не понимал. Слишком много медицинских слов. И вдруг он понял: они с сыном думают по-разному. Его умный Макс ушёл далеко вперёд. Но простые вещи… он будто не понимает. На лбу у Макса выступила холодная испарина. Он знал, что впереди рискованная операция и хотел чтобы его разработки не легли в стол. Он делился ими с миром. С теми, кто разбирается. Лукас смотрел и не мог оторваться. Вот он — его сын. Сильный. Сложный. Упрямый. Красивый он, его мальчик, который родился от немки. И его глаза… Гетерохромия. Когда-то, в гневе, Лукас назвал это уродством. Теперь же видел: она ему к лицу. Эту особенность Макс получил от предков по линии Лукаса. Гетерохромия была частым явлением в их роду. Для записи Макс одолжил белую рубашку Джозефа — слегка свободную для него. Лукас лишний раз убедился: нет такой одежды, которая не подходила бы его сыну. Макс едва заметно повёл бровью, ощутив присутствие Лукаса, но не отвлёкся от экрана. Последней фразой, сухой и сдержанной, он попрощался и аккуратно закрыл ноутбук. Одним только взглядом он пригласил Лукаса сесть на кровать — другого места для разговора просто не было. — Прости, что заставил тебя ждать, — сказал Макс, садясь рядом с отцом и поворачиваясь к нему лицом, поджав под себя одну ногу. — У меня осталась некоторая интеллектуальная собственность, которая Джозефу вряд ли пригодится. Я не могу позволить ей пропасть. И довести всё до конца уже тоже не смогу. — Ты слил в интернет свои наработки? — спросил Лукас, слегка настороженно. С лица Макса сползло деловое выражение, и теперь оно стало милым и по-юношески забавным, каким и должно быть в его возрасте. Он улыбнулся и кивнул: — Да. Но к моей информации нет доступа непрофессионалам. Её не так просто найти… Макс, всё ещё улыбаясь, слегка прикусил губу от смущения. Он осторожно, чуть неуверенно, коснулся терракотового джемпера отца — и тут же быстро убрал руку, словно испугался собственной дерзости. — Не пугайся, милый, — тихо сказал Лукас, взяв холодную руку Макса и нежно прижав её к своим губам. — Ты не брезгуешь мною? — удивился Макс. — Ты же видел нас с Джозефом… Макс попытался отстраниться, но Лукас отпустил его руку лишь для того, чтобы всего сгрести в объятия. От Макса всё ещё исходил запах ребёнка. Его собственного ребёнка. Это был родной, глубокий запах — совсем не такой, как у Кевина или других детей Паулы. Запах, к которому не нужно было привыкать. — Ты знал, кто я… Знал… и молчал, — тихо произнёс Лукас...

***

Следующее утро далось Лукасу тяжелее всех предыдущих. Пожалуй, это было самое тяжёлое утро в его жизни. Макс уже сидел в гостиной на диване — неподвижный, какой-то надломленный. Он ждал, пока Джозеф закончит завтракать, вернее — просто втиснет в себя еду через силу; аппетита у того не было совсем. Максу уже есть было нельзя. Этой ночью он принял почти четыре литра «Пеглайта» и пока ещё не пришёл в себя. С прочищенным кишечником он чувствовал себя униженным. За ночь он будто сдулся, ещё больше посерел и утратил последние крупицы человеческого достоинства. — У тебя есть семьдесят пять процентов на успех, Макс, — сообщил Джозеф. — Семьдесят пять! Таков прогноз выживаемости в подобных случаях. И есть ещё одна хорошая новость для тебя: доктор Задравец не берётся за работу, в исходе которой не уверен. — Три четверти — хороший шанс, — натянуто улыбнулся Макс. — Я им воспользуюсь. Не беспокойся, Джозеф. Джозеф торопливо доел овсянку и подтянул Макса ближе к настольной лампе. Привычным движением он перехватил его руку, отыскивая в спавшихся венах место для единственного укола. ​— Что ты собираешься ему вколоть, Джозеф? — глухо поинтересовался Лукас, не сводя глаз со шприца. ​— Ничего, что не было бы согласовано с доктором Задравецем и анестезиологом Макса, — не оборачиваясь, ответил Джозеф. Его голос звучал сухо, по-деловому. ​— Это наркотик? — Лукас не скрывал беспокойства. — Да или нет? ​— Считай, что так. Лишний стресс перед такой операцией ему ни к чему, правда, Лукас? — Джозеф аккуратно убрал пустую ампулу и шприц обратно в упаковку. — Или я не прав? ​— Возможно. Но в него и так влито запредельное количество химии… Как он вообще это выдерживает? Ты не боишься, что он станет зависимым? — Лукас тревожно скрестил руки на груди, глядя на тощее, серое предплечье сына. — Интересуешься его зависимостью? — Джозеф склонил голову набок и прищурился. — Это новый вид заботы или просто попытка отвлечь меня перед операцией? ​Он улыбнулся, но глаза опасно сузились, полыхнув коротким недобрым огнём. ​— Слушай, если по существу, — продолжил он, — то сейчас Максу вредно всё. Даже твой голос, если хочешь знать. Пара миллиграммов седатива — это не наркотик, а акт милосердия. На фоне того, что ему предстоит, я бы назвал это «коктейлем дня». По крайней мере, сейчас он впервые за долгое время спокоен настолько, что не хочет себя убить.​Так что давай не будем портить эффект, ладно? ​Джозеф подмигнул Лукасу и, словно в насмешку, развернул Макса к нему лицом. Тот и впрямь выглядел спокойным — безучастным, вялым, но без тени паники или отчаяния. Джозеф собой гордился. С того дня, как Макс оказался в его доме, у того не случилось ни одной панической атаки. Он ел, спал, скучал по нему, подмигивал Агнес, гладил Карагёза — и всё это Джозеф считал исключительно своей заслугой. Он оберегал Макса от волнений, как мог. Даже дату операции не называл — не хотел, чтобы тот начал отсчитывать дни, потом часы, потом минуты. Покой — лучший препарат, и Джозеф с удовольствием выписал бы его в неограниченных дозах.

***

— Он помнит меня… Он ничего не забыл, — сказал Лукас Агнес. Они стояли на балконе, наблюдая, как блестящий «Мерседес» Джозефа мягко выехал с подземной парковки и скользнул в утреннюю серость. — Думаю, он тебя любит, — тихо сказала Агнес, мелко дрожа от холода. — Я где-то читала: когда родители ранят ребёнка, он не перестаёт любить их. Он перестаёт любить себя.