ANGIAK

Лукас снова и снова прокручивал в голове разговор с сыном. Он помнил каждое слово, каждое движение: теперь он знает, как пахнет его собственный ребёнок, какой он на ощупь. Пахнет чем-то свежим, с лёгкой горечью. А на ощупь — будто прикасаешься к заброшенному, исхудавшему котёнку: одни кости под кожей. Макс вроде бы тянется к рукам, которые его приласкают, но Лукас понимает — надеяться рано. В нём ещё слишком много упрямства. — Всё хорошо, — сказал Макс, уткнувшись лицом в джемпер отца. — Я не собираюсь портить тебе жизнь или как-то выдать себя перед Агнес. Вы хорошо подходите друг другу. — Ты думаешь, я собираюсь тебя скрывать? — Не думаю — знаю. Ты стыдишься меня. Такого — виноватого, неправильного. Я ведь помню всё, что ты говорил Николасу. Тебе не нужны дети от проститутки. Макс выскользнул из объятий Лукаса. В его взгляде мелькнуло что-то беззащитное — и одновременно зловещее. — Я хочу тебя попросить. Для меня это важно… Ты не держи зла на мою маму, — сказал он. — Её больше нет. Она не может себя защитить. У неё нет адвокатов, как у тебя… как у Паулы. Мама не хотела нарушать ваш договор. Я знаю. Он говорил поспешно, с чужим акцентом, то и дело спотыкаясь о слова, будто боялся не успеть всё сказать. — О каком договоре ты говоришь? — не понял Лукас. — Она… оказывала тебе интимные услуги, — начал Макс, и не заметил, как нервно дёрнулся отец. — И потом… из-за этого… у неё случилась нежелательная беременность. Он не понял, как неуютно стало тому, кто слушал. — Ты понимаешь? — Лукас провёл ладонью по плечу сына. — Никакого договора не было и быть не могло. Ей было слишком мало лет, чтобы заключать такие договоры. Она просто… нарвалась на непорядочного меня. Я воспользовался её уязвимостью. Она всего лишь хотела заработать немного денег и уехать от родителей. Они сильно на неё давили. Тебе это никого не напоминает? Он сделал паузу. — Не ты ли тоже хотел избавиться от Питера любой ценой? Хотел свободы? Макс виновато опустил голову, но взгляда не отвёл. — Только я один виноват, — продолжал Лукас, — это я должен был взять полную ответственность за тебя. Прости. Не знаю, о чём тогда думал. Наверное, надеялся, что всё как-то само уладится. Прости меня. Лицо Макса застыло — холодное, каменное. Он молчал. — Мне одна лесная ведьма сказала, — Лукас чуть улыбнулся и легко коснулся пальцем кончика носа сына, — что Донованы не могут иметь детей от кого попало. У нас с Паулой ничего не вышло, хотя она очень хотела. Моим любовницам тоже не везло. А вот с твоей мамой... никакая контрацепция не остановила тебя. Как я могу винить её за такой подарок? Он словно невзначай наклонился, коснулся губами коротких жёстких волос сына. — Ты у меня единственный. Я так счастлив, что ты есть. — А я… не очень, — не стал врать Макс. — Знаю, — тихо сказал Лукас. — Я тогда думал, что лучше пожертвовать одним ребёнком — ради троих. Надеялся, что Питер не даст тебе пропасть… Лукас вдруг поймал себя на мысли, что глаза у его сына красивые — пугающе большие. Сейчас, они горели каким-то диким, животным блеском. — Ты обещаешь не думать о ней плохо? — прервал тишину Макс. — Не волнуйся об этом, — Лукас бросил взгляд по сторонам, словно ища поддержку, но вокруг были только стены. — Обещаю. Это всё, что ты хочешь у меня попросить? ​— Нет. Есть ещё. — Макс сказал это неожиданно спокойно, глядя куда-то сквозь отца. — Когда всё это кончится... когда я встану на ноги — я заберу себе Агнес. Лукас едва слышно икнул. Его лицо на секунду померкло, как от боли. — Зачем она тебе? — Голос выдал его тревогу. — Ты желаешь отомстить мне? — Нет, — прошептал Макс. — Это не месть. Просто ты не сможешь её защитить. Ты снова подставишь — как подставил тогда мою маму. И меня. Лукас вскинул голову, словно его ударили. — Я… люблю её. — Он попытался выпрямиться, вернуть себе достоинство, но губы его дрогнули. — Позволь мне самому заботиться о своей женщине. У тебя сейчас своих забот по горло. — Я заберу её в дом, который оставил мне Питер, — Макс говорил уверенно. — Так будет правильно. Лукас сжал челюсти, пальцы скрутились в кулак. — Я тоже не на паперти, — зло усмехнулся он. — Могу дать Агнес и дом, и безопасность. Она не уйдёт от меня. — Хочешь проверить? — Макс скривился в холодной улыбке. — Очень легко проверить. На лице Лукаса проскользнул страх. Спрятанный под раздражением, под попыткой сохранить лицо, но страх. — Нет, — выдохнул он. — Не хочу. Макс медленно кивнул. — В любом случае, я буду настаивать. Агнес должна жить со мной. — Он говорил спокойно, но с таким давлением, что в воздухе повисла угроза. — Если хочешь — живи с ней. Только в моём доме. Так мне будет спокойнее. — Посмотрим, малыш, — сказал он, хрипло, с едва скрываемым вызовом. — Мне тоже будет спокойнее, если ты будешь у меня на глазах. Но душа Лукаса была неспокойна. Он знал: если Макс захочет — то может забрать Агнес себе. Между ними есть связь и более давнняя.

***

Лукас одиноко сидел за барной стойкой в опустевшем «Вишнёвом Аромате». Кроме него и двух телохранителей у входа, в зале не было ни души. Недавние события выбили его из рабочего графика: сейчас глубокая ночь, а он сосредоточенно вчитывался в бумажные документы. Во времена облачных хранилищ и электронных отчётов он оставался, пожалуй, последним мастодонтом, не желавшим полностью отказываться от бумажного документооборота. Всё из-за безграничного доверия к своему старому бухгалтеру — человеку, который мог виртуозно свести баланс в Excel, но истину признавал только в чернилах на плотных листах. ​Официальную отчётность, конечно, сдавали в электронке — без этого лицензию в Канаде аннулировали бы. Но внутренние сводки, расчётные листы и журналы закупок — всё то, что составляло настоящую, не прилизанную для налоговой жизнь «Вишнёвого Аромата», — старик приносил в тяжёлых кожаных папках. И Лукас не возражал. Так было надёжнее. Бумаге он верил. Она не оставляла цифрового следа и не исчезала после сбоя сервера. В полумраке Лукас выглядел умиротворённо и сосредоточенно. Его белая сорочка от Marinelli, сидела на нём как влитая — подчёркивала осанку, плавный изгиб плеч, небрежно собранные запястья. Тончайший хлопок «си айленд» был украшен почти невидимой ручной вышивкой — по вороту и плечевым швам. Ради этих рубашек Лукас лично летал в Неаполь, чтобы снять мерки: посылать их по почте он считал вульгарным. В этой верности своим принципам было что-то трогательное, интимное. Он, как и Питер, как Макс, умел носить элитарные вещи — те, что требуют не только осанки, но и воспитания, и внутренней уверенности. Это семейное. Так же, как и то, что время ко всем Донованам снисходительно. В свои года он выглядел как в двадцать, только чуть взрослее. Питер тоже старился красиво и в довольно почтенном возрасте всё ещё имел прямую спину и густую копну волос на голове. Правда, совсем белую. Скрипнула входная дверь. Лукас услышал чей-то тихий спор. — Ульрих, это ко мне. Впусти его, — сказал он спокойно, не отрывая глаз от работы. Тяжёлой, нервной поступью вошёл весь издёрганный и озабоченный Джозеф. — Бухгалтерией, значит, занимаешься? Бухгалтер, да? — Джозеф сел на соседний барный стул. — А я уже подумал, что мой «папа» безработный. — Как он? — Лукас едва заметно кивнул Джозефу вместо приветствия. — Об этом я и хотел с тобой поговорить, — Джозеф немного помедлил. Перед ним сидел не тот Лукас, которого он знал. Тот был — влюблённый, немного потерянный. А теперь — собранный, деловой, сосредоточенный. — Только сначала признайся, кто ты Максу? — Теодор Максимус Донован-Палагн — мой сын по крови, — спокойно ответил Лукас. — Имя и двойную фамилию он получил от своего деда. Джозеф ошарашенно присвиснул. Он так и предполагал: догадывался, знал... Просто теперь все окончательно сложилось. Он видел, как Лукас смотрел на Макса – так смотрят только на близких людей, как пытался его согреть... Но одно дело предполагать, другое – знать точно. Именно этому человеку Джозеф должен был сказать спасибо за панические атаки Макса, за его страх перед близостью, за хроническую нелюдимость. И за свои бессонные ночи — тоже. Всё это шло от отца, который сейчас сидел напротив — спокойный, ухоженный, уверенный в себе. – Понятно... А я вот выгребаю дерьмо за тобой. Эта его психическая – нестабильность... – глаза Джозефа загорелись недобрым огоньком и Лукас в предчувствии плохого, отодвинулся подальше от Джозефа. – Как Макс? – снова повторил свой вопрос Лукас. – Его прооперировали. Наркоз перенес нормально, гемодинамика оставалась в пределах нормы. Но нужно понимать: организм ослаблен, есть признаки длительного истощения и гипоксии. Сейчас состояние тяжёлое, но стабильное. Прогнозы осторожные. – Ладно, пойду налью кофе, – Лукас зашёл за стойку и налил из грубого, корявого чайника напиток в чашки. – С Максом всё было в порядке, – продолжил Джозеф. – Как и обещал, я пробыл с ним всю ночь. Первая ночь обычно самая тяжёлая. Он почти всё время спал, а под утро началась какая-то непонятная суета… Лукас поставил перед ним чашку с ароматным напитком. – Не могу я уже смотреть на этот кофе, – раздражённо бросил Джозеф и со злостью отодвинул чашку. – Это эрзац-кофе. В нем нет ни одного кофейного зерна: только жёлуди, дикие травы и цикорий. Моя мать готовит. Он не для всех клиентов — только для своих, – Лукас мягко, но настойчиво придвинул чашку обратно. – Выпей. А потом поешь что-нибудь. Ты, наверное, с тех пор, как завтракал с нами, больше и не ел. – Да как ты можешь? Как ты вообще можешь думать о еде, когда всё это происходит?! – Излишняя нервозность тебе не поможет, Джозеф, – голос Лукаса оставался ровным и спокойным. – Главное я услышал: без осложнений. – Ты не понимаешь! – возмутился Джозеф, – уже к середине операции там были полицейские. Сплав пули и характер повреждений совпали с какими-то данными их базы, хотя дело было почти полвека назад. Такие пули сейчас не делают — слишком редкий сплав, почти антиквариат. – Обычно организм вокруг чужеродного тела формирует защитную капсулу, чтобы изолировать его и не дать двигаться внутри. Но в случае Макса что-то пошло не так — пуля сместилась к сердцу. Возможно, из-за воспаления или того, что она находилась рядом с крупными сосудами, где постоянное движение тканей нарушило покой. Пуля начала выделять токсины, отравляя организм... Случаи свинцового отравления при таких ранениях редки, но они бывают. Сейчас к Максу пускают только лечащий персонал. Я же под подозрением. Джозеф сделал глоток и, несмотря на всё напряжение, невольно замер. Напиток оказался куда приятнее, чем он ожидал: Лукас добавил в него приличное количество густых сливок и немного горькой карамели. — Он же с ума сойдёт, — бормотал Джозеф. — Я обещал быть рядом. Он может подумать, что я его бросил. В прошлый раз так и было. — Джозеф, Джозеф... — покачал головой Лукас. — Всё прошло нормально, за ним присматривают. Чего ты переживаешь? — Ты же знаешь, Лукас... Макс психически неустойчивый. Я не хочу, чтобы он хоть на минуту подумал, что я от него отвернулся. — Джозеф раздражённо сжал чашку и та треснула. Тонкий фарфор разлетелся на куски. — Почему к нему не пускают? У вашей семьи есть адвокат? Может, он сможет помочь? — Хочешь знать, где сейчас Симон? — загадочно усмехнулся Лукас. Джозеф кивнул, напряжённо выжидая. — Он в доме Макса. Мой сын многое скрывает. Полиция, которая почти не появлялась всё это время, внезапно заинтересовалась им. Значит, обыск — вопрос времени. — Но он же не нападал! На него напали! — вспыхнул Джозеф. — Не недооценивай тупость канадской полиции. От них можно ждать чего угодно. — Что же может скомпрометировать Макса? — сдавленно спросил Джозеф. — Наркотики в Канаде легальны. Но Макс — врач-стажёр, первый год резидентуры. Если у него найдут что-то нелегальное — рецепты на запрещённые препараты или финансовые махинации — это может разрушить ему жизнь. Лукас поставил перед Джозефом тарелку с горячими бутербродами, не отрывая от него взгляда. — Симон пытается спрятать всё, что может навредить Максу. — Микроскоп, — вспыхнул Джозеф, — дорогущий, современный, хранит его за запертой дверью. И дневник... Обычный, бумажный. — Понял. А запрещённые вещества? — Возможно, он боролся с паническими атаками. Тогда точно прячет их в камине. — Всё ясно, Джозеф, — тяжело вздохнул Лукас. — Симон проверит дом и сразу поедет в клинику. Надеюсь, Максу пока не дают приходить в себя и он не слишком страдает без тебя... Лукас достал телефон и набрал номер Симона.

***

Тем же утром, ещё задолго до рассвета, Лукас блуждал по больничным коридорам. Он всегда скверно ориентировался в госпиталях: не желал вникать в их стерильную суть и подсознательно отторгал всё, что связано с болезнью. Сам он никогда не болел, и чужая немощь казалась ему чем-то противоестественным, досадным сбоем. ​У Лукаса появилась возможность побыть с Максом наедине, пока Джозеф в присутствии Симона общался с полицией. Разговор был неформальным — скорее прощупыванием почвы, чем официальным допросом. ​В реанимации царила гулкая тишина. Макс уже не спал. Несмотря на ранний час, его успели привести в порядок: обработали раны, сменили повязки, умыли. Лукас, никогда не имевший дела с послеоперационными больными, чувствовал себя растерянным. Макса опутывала сложная сеть трубок, катетеров и проводов. Одни подавали лекарства, другие — отводили лишнее. Но, вопреки ожиданиям, это не вызвало у Лукаса отвращения. Напротив, он видел в этом свою эстетику. На мониторе мерцали кривые, сменялись цифры. Размеренный звук аппаратов вселял уверенность: Макс стабилен. Он наконец дышал самостоятельно — ровно и спокойно, без того мучительного хрипа, что разрывал его грудь раньше. ​Лукас положил ладонь на лоб сына — тот был прохладным и влажным. Лукас почувствовал непреодолимое желание коснуться этого благородного лица. С их последней встречи черты Макса ещё заострились, проявив породистую кость. Сейчас он был до боли похож на Питера. Его соколёнок: уже оперившийся, но всё ещё не знающий неба. Лукас поцеловал его в щёку, затем в лоб и коснулся губ — Макс не отстранился. Внезапно в памяти всплыла старая песня, которую когда-то пел ему Питер. И Лукас, почти не отдавая себе отчёта, тихо напел её сыну: ​Hej, tam gdzieś znad czarnej wody Siada na koń kozak młody, Czule żegna się з dziewczyną, Jeszcze czulej з Ukrainą... ​Равнодушный взгляд Макса, устремлённый в пустоту, ожил. Он прислушивался. Его пересохшие губы зашевелились — беззвучно, повторяя давно забытые слова: ​Hej, hej, hej sokoły Omijajcie góry, lasy, doły... ​Он знал эту песню. Возможно, выучил от Питера, а может, на каком-то глубинном уровне в нём откликнулось что-то родное — сквозь века. Лукас провёл рукой по волосам сына и вдруг вздрогнул. В них было нечто пугающее. Макс поседел. Не стал белым, как Питер, а приобрёл холодный, стальной оттенок. Лукас испуганно одёрнул руку — и тут же пожалел. Макс всё понял. Он отвернулся, медленно и разочарованно. ​— Не пугайся так, отец... Я уже был седым, когда меня взял Рашид. Наверное, это неприятное зрелище — седой ребёнок. Рахмон потом несколько лет красил мне волосы. В чёрный. А потом я перестал его слушаться... ​Лукас с неизъяснимым удовольствием отметил, что Макс впервые назвал его отцом. Он и не надеялся услышать это слово так скоро. ​— Мне всё время снится Питер, — прошептал Макс. — Будто он сидит на том месте, где сейчас ты. Если бы я верил в загробный мир, я бы сказал, что его душа здесь. ​Лукас спокойно кивнул: — А почему бы и нет? Моя мать говорила: души тех, кого мы любим, не уходят далеко. Я сам не видел призраков, но видел сны — странные, будто чужие. Прозрачные сущности... наши предки. Я их не боюсь. Они просто приходят. Смотрят. Иногда говорят. Макс пристально смотря Лукасу в глаза. – Да. Именно так... ​В палату ворвался Джозеф, обезумевший от волнения. Не замечая Лукаса, он кинулся к Максу, осыпая его поцелуями, не боясь нарушить хрупкую сеть проводов. Лукас тихо вышел. ​В коридоре он столкнулся с доктором Задравецем. Врач замедлил шаг, склонил голову и негромко произнёс: — Твой сын родился в рубашке, мистер Донован. Жаль только, воротничок мать не успела застегнуть...