ANGIAK

Джозеф удобно устроился на заднем сиденье автомобиля, прижимая к себе исхудавшего Макса. Ещё немного — и они будут дома. Правда, Джозеф пока так и не видел тот дом, который, возможно, станет ему родным. Конечно, если, как обещал Макс, в нём найдётся место для всех: для Агнес, её возлюбленного — и даже для хитрого Карагёза. В своём воображении Джозеф рисовал вполне респектабельный дом с нужным числом спален — всё, как и положено джентльмену достатка чуть выше среднего, коим он считал Питера. Наверное, в маленьком дворике будет гараж на две машины и, возможно, бассейн. Скорее всего, в старом доме всё ещё будет витать запах времени — старости и смерти. Но и ему, и Максу не привыкать: по работе им часто приходится сталкиваться с разными запахами. На десятый день после операции Джозеф помогал Максу одеться, а главное — обуться. С хитрой шнуровкой на ботинках пришлось повозиться. Макс не носил другой обуви, кроме как со шнурками — никаких молний, липучек, резинок или застёжек. Причём шнуровал он их необычно, каким-то странным узором. Джозеф раздражался и нервничал, а когда окончательно запутался в хитроумных узлах, выдернул шнурки и завязал, как умел. Макс тоже злился. По какой-то необъяснимой причине — вероятно, из-за очередной прихоти, неожиданно зародившейся в его умной голове, — он решил, что именно сейчас настало время посетить могилу Питера. Джозеф же был непреклонен: по его мнению, у Макса ещё будет достаточно времени побродить по старому кладбищу, а сейчас главная задача — заботиться о своём здоровье. Ослабленное тело Макса было чрезмерно уязвимо к холоду и любой, даже самой незначительной инфекции. В спор вмешался Лукас, стремившийся угодить сыну. С помощью хитростей и тонких манипуляций ему удалось склонить Джозефа к уступке. И несмотря на повышенную температуру Макса и ненастную погоду, пришлось поддаться его настойчивости.

***

Джозефу эти места были знакомы. Шесть лет назад он уже приезжал сюда — с Максом и Агнес. Тогда они провели здесь Рождество. Пока единственное, что у него было с Максом. Но Джозеф надеялся — не последнее. Он не любил кладбища. И сейчас разнервничался пуще обычного. Хотелось, чтобы Макс справился до темноты. Ему невыносимо было думать, что может оказаться среди могил на закате — под серым небом, между покосившихся памятников, в этом застывшем молчании. У Донованов был свой участок — рядом со старой церковью. Он ожидал увидеть запустение, мёртвую тишину и белый снег. Но всё выглядело иначе: расчищенные дорожки, высокие, тёмно-зелёные ели, ухоженные могилы. Тут кто-то заботился о месте. Он нехотя вылез из тёплого салона машины, собираясь пойти за Максом. Но тот оглянулся — и посмотрел так, что Джозеф замер и остался стоять на месте. Под ботинками Макса хрустел плотный снег. Дул холодный, колючий ветер, пробираясь цепкими ледяными пальцами под одежду. Но Макс будто не чувствовал его. Он уверенно шагал к свежей могиле, сплошь укрытой еловыми венками и уже выцветшими цветами: хризантемами, гвоздиками, розами сваленными в живописном беспорядке. Совсем рядом были ещё три могилы –давно ушедшей семьи Питера. Молодая женщина, тридцать восемь лет. Сын, двадцать. И ещё один — четыре года. На маленкой детской могилке стоял ангелочек из светлого гранита с лёгкими розовыми прожилками. Его лицо было печальным и немного злым. В глазах — два гладких полудрагоценных камня: голубой топаз и зелёный турмалин. Это был жест любви его отца — словно дитя продолжало смотреть на мир, с укором тихо и вечно. Макс лишь мельком взглянул на ангелочка и тут же отвёл глаза, не в силах вынести чужое горе. Развернувшись лицом к Мекке — на северо-восток, — он медленно опустился на колени прямо в снег. Аккуратно снял перчатки и положил их рядом, затем провёл ладонями по лицу, от лба до подбородка, будто стирал с себя всё наносное и лишнее. На миг он застыл с закрытыми глазами, собираясь с духом, а затем сложил руки на груди, накрыв левую ладонь правой. Его губы едва заметно шевелились: он читал молитву, заученно, интуитивно, как человек, привыкший к этому с детства. И всё же молодой Донован не казался смиренным – его напряжённая спина, шея, не склонённая до конца голова – выдавали в нём человека непокорного перед Всевышним. — Странный у него обряд. — тихо отозвался Лукас, стоя за спиной Джозефа. — Не думал, что он и вправду это делает… Ты знаешь, он мне сделал больно... Очень больно... Одним своим вероисповеданием. _____ Макс напомнил Лукасу его собственного отца. Того, каким он наверняка был в молодости, и каким его Лукас не знал. Знал уже того тирана, в которого он превратился. Макс, если его не остановить, станет таким же. Озябший Джозеф уже вернулся в машину. Скудные лучи северного солнца, напоследок скользнув по потемневшему тесу церкви, спрятались за горизонт. Из полутьмы вынырнула тёмная женская фигура. Фиона была в своём неизменном ярко-красном платке, повязанном по-старинному, так, как носили её прабабки — не по-горожански, не по-модному, а ушками вверх, которые раскачивались словно колоски на ветру. — У него поднимется температура, — пожаловался Лукас, так и не повернув головы в сторону ведьмы. — Зря я позволил ему эту поездку… — Нет, не зря. Ты поступил правильно, мой малыш, — сказала Фиона, взглядом провожая последний замешкавшийся солнечный лучик. — Небольшой озноб не сделает погоды в состоянии Макса. — Мама… мама… — вздохнул Лукас, едва ли не впервые называя так женщину, что родила его. При жизни Питера это было строжайше запрещено. — Что со мной не так? Почему Питер не простил мне связь с Паулой, но Максу позволил мужчин?.. — Он жаловался по-детски. Ему было больно — и за себя, и за сына. За то, что у них всё так неправильно, не как у других. — Как же ему будет тяжело с такой любовью… А это мусульманство, которое к нему будто прицепилось? Мне бы Питер такое не простил. А профессия?.. Зачем ему такая грязная профессия?.. — Мой глупыш… Как же мне жаль тебя. И его тоже… — вздохнула Фиона, бросив взгляд на одинокую молящуюся фигуру. — Это наша с Питером вина. Паулы не должно было быть в твоей жизни. Она воспользовалась тем, что не должна была трогать. Магия. А мы… мы не смогли вмешаться. Уже было поздно. Ты тогда был слишком слаб и открыт... Она пришла, как змея и оставила в тебе свой след. Макс не такой, каким был ты в его возрасте. Он сильнее. Ему позволено больше… но и спрос с него — выше. Он с детства сам по себе. И за всё — за каждый выбор, за каждую ошибку — платит сам. Дорого платит. Что до его личной жизни… — она сделала паузу, глядя в сторону. — Я не вижу рядом с ним никого другого. Не мешай ему, Лукас. Он сделал правильный выбор. Она слегка коснулась его рукава — почти как прикосновение сновидения. И в тот же миг Лукас ощутил: изнутри поднимается усталость, старая, давно забытая. Она была в нём всегда — просто он слишком долго отказывался её замечать. — Тебе бы не помешало отдохнуть. Вид у тебя — не очень. Лукас медленно повернул голову, но Фиона уже не смотрела на него. Она уходила, шаг за шагом, будто забыла о его существовании. Двигалась к Максу. Тот уже закончил молитву и встал с колен. Неторопливо отряхивал снег с одежды, хлопая перчатками по коленям. Лёгкие снежинки осели на его ресницах и застыли тонким кружевом. Губы посинели от холода, кожа казалась почти прозрачной, фарфоровой. Он не шелохнулся, когда она подошла. Смотрел на ведьму молча, безучастно. Ни одной эмоции на лице. — Теперь твоя очередь, Макс. Ты пригласишь меня к себе на Рождество! — Фиона не напрашивалась — она просто ставила перед фактом. Макс отвернулся и пошёл к кладбищенским воротам. Теперь он знал, кто эта женщина. Их родство стало очевидным. Почему он не понял этого раньше? Сколько явных признаков он проигнорировал? Не пришло время? Пройдя уже приличное расстояние, он обернулся. Фиона стояла на месте. Макс коротко кивнул: «Да», — и исчез в сгущающейся темноте.

***

Всю обратную дорогу Макс проспал, уткнувшись в плечо Джозефа. За стеклом проплывали украшенные к Рождеству фасады, но он этого не видел. Эдмонтон вовсю жил в преддверии праздника Лукас уверенно проехал мост Лоу-Левел, затем свернул в Ривердейл. Джозеф оживился и прильнул к окну. Ривердейл был одним из старейших и самых живописных районов Эдмонтона. Современные постройки здесь мирно соседствовали с историческими домами, напоминая тихую деревню в самом центре мегаполиса. ​Они ехали вдоль реки. Вскоре кондоминиумы и дуплексы сменились многомиллионными особняками. А затем автомобиль свернул в уединённый тупик на возвышенности. Там, скрытый от посторонних глаз, стоял лишь один дом — неприлично роскошный. ​— Макс?.. — Джозеф легонько растолкал его. — Просыпайся. Куда мы приехали? ​Макс резко и болезненно для себя вынырнул из цепкого небытия. Он не сразу понял, чего именно от него хочет Джозеф. ​— Домой... — пробормотал он. — Мы приехали домой, Джоз. Теперь мой дом здесь. — Домой? — удивился Джозеф. — Здесь же живут одни миллионеры. Питер, что был миллионером? — Миллионером? А-а-а... — Макс махнул рукой, всё ещё не вполне проснувшись. — Да, нет конечно. Глупости… Джозеф уже знал, что ворчливый и вечно всем недовольный Питер оставил Максу всё. Но что именно скрывалось за этим «всё» — он не понимал. В его воображении это были сбережения в ценных бумагах, пара старых машин и скрипучий дом, в котором сто лет не делали ремонт, с таким же древним преданным слугой в придачу. ​Но особняк… Такой? ​Огромный, безупречно ухоженный, с собственным парком и гостевыми флигелями — подобное не приходило ему в голову даже в самых смелых фантазиях. Это был самый красивый дом, который он когда-либо видел. ​Джозеф тихо присвистнул, невольно представляя, сколько денег будет уходить на одно только его содержание. Это был совершенно иной уровень жизни. Он понятия не имел, откуда они возьмут средства, чтобы просто поддерживать всю эту роскошь в порядке. Лукас переехал в особняк два дня назад. За это время он успел обустроить спальню парней – на первом этаже, чтобы Максу было удобнее. Всё необходимое теперь находилось под рукой: рядом столовая и гостиная, а чтобы выйти на улицу, не нужно было преодолевать лестницы или ждать лифт. ​Макс, после сна в машине, выглядел вялым, и Джозеф был занят только им. Времени рассмотреть дом изнутри у него пока не нашлось. Однако того, что он уже успел заметить мельком, было достаточно, чтобы впечатлить. Джозеф помог Максу раздеться и принять тёплый душ. Потом разложил на письменном столе перевязочные материалы и медикаменты. Стол был массивный, дубовый, с широкой столешницей — но даже на ней едва хватило места для всего, что могло понадобиться в ближайшее время. Макс стойко перенёс все процедуры и требования строгого Джозефа. Под его внимательным взглядом он покорно принял все назначенные лекарства. Лишь после этого, переодетый в мягкую домашнюю одежду, он был оставлен в покое. Макс уснул сам — без снотворного. Впервые с тех пор, как перенёс операцию. Это было достижение для него. Вид спящего Макса умиротворял. Страх за его жизнь, мучивший Джозефа уже почти два месяца, наконец отступил. А ещё — Макс принял его как партнёра. Конечно, Джозефу хотелось бы услышать признание в любви, но для замкнутого Макса это было слишком. Он словно и не знал о существовании такого чувства. Но его тело говорило за него — случайные прикосновения, взгляды, неуверенные жесты... При слабом свете ночника на него можно было смотреть сколько угодно долго: густые ресницы, после аварии ставшие чуть темнее, тонкий, правильный профиль, немного широковатый рот — но он его совсем не портил. Впалые щеки только подчеркивали хрупкость, оставшуюся после болезни. Но дело было не в чертах лица. Красивым его делало не это. А то, как он умел этим лицом пользоваться: как улыбался, как подмигивал, даже просто — как сосредоточенно делал свою работу. Интересно, Макс сам догадывается, насколько красив? На Максе был мягкий, уютный лонгслив — удобный в носке, но предательски задиравшийся вверх во сне. Джозеф аккуратно пригладил задравшийся край, ревниво прикрывая поясничные ямочки. Смотреть на это место позволено только ему. И то — очень дозированно. — Люблю... — прошептал он почти неслышно. Щёки Макса пылали жаром. Столбик термометра неумолимо полз к тридцати восьми. Джозеф злился на Лукаса — за то, что тот бездумно потакал капризам сына. Такие прихоти, как сейчас, казались ему недопустимой роскошью. — Чёртов Лукас, — выдохнул он и, не удержавшись, стиснул кулак, метнув короткий взгляд в сторону двери. В дверь постучали. Джозеф недовольно поднялся с кровати. У порога стоял Лукас. Ему нужно было обсудить с Максом какие-то хозяйственные вопросы и уточнить насчёт ужина. В конце концов, Макс — хозяин этого дома. Лукас заглядывал в комнату через плечо Джозефа, стараясь увидеть Макса, но тот заслонял проход. — Он спит, — жёстко сказал Джозеф. Лукас, напрочь забыв о приличиях, грубо отстранил ревнивого любовника сына и вошёл. Макс и правда спал, уткнувшись носом в подушку. Лонгслив снова задрался, и в который уже раз за вечер открылись эти проклятые, соблазнительные поясничные ямочки. Джозеф ощутимо напрягся. — Тебя слишком много, Лукас, — процедил он. — Что, теперь и в этом доме будешь следить за нами? У тебя какие-то извращённые фантазии по поводу меня и Макса? Джозеф демонстративно прикрыл обнажившуюся поясницу Макса, испепеляя Лукаса таким взглядом, что тот невольно отступил на шаг. — Мне нравится, как ты ревнуешь… — усмехнулся Лукас. — А мне не нравится, что тебе это нравится, — огрызнулся Джозеф. — Ты лезешь в наше с Максом личное пространство. А он слишком чувствителен к чужим взглядам. Он знает, что ты смотрел. У него какое-то звериное чутьё. Иногда мне кажется, он и вправду видит в темноте. Лукас молча шагнул ближе, взял Джозефа за плечо и увёл в соседнюю комнату — узкий кабинет с длинным окном и старым диваном у стены. — Макс меня видел? Это ты хочешь сказать? — спросил Лукас, без тени смущения. — Да, — тихо ответил Джозеф, опускаясь на диван. — Он спросил, нормально ли это... и как на такое реагировать. А я не знаю, как. Не знаю, Л-у-кас. — Никак. Он мой сын. — Лукас опустился на край стола, чтобы удобнее было смотреть на Джозефа сверху. – Я пока ещё не могу воспринимать его как нечто половозрелое, самостоятельное. Для меня он — ребёнок. — Потому что тебя не было, когда он рос, — зло бросил Джозеф. — Для тебя он так и остался маленьким. Но он не ребёнок. Хотя никто не знает, сколько ему лет. — Почему не знает? — удивился Лукас. — Все знают: я, Питер, мама... Джозеф застыл. Моргнул. Потом медленно поднял взгляд. — Что?.. Что ты знал? Правда, знаешь? Лукас озадаченно кивнул: — Ну... конечно. Это же... — Макс не знает, Лукас! — голос Джозефа сорвался. — Он не знает, сколько ему лет! Он не знает, когда у него день рождения! Он никогда его не праздновал! — Подожди... Что ему стоило спросить? У Питера, например? — А вам что мешало быть людьми? А, Лукас? — спросил Джозеф. — Ничто, Джозеф. Просто... я правда не знал, что он не в курсе. А как же он праздновал день рождения? — Никак. Я же сказал — он не знает, когда ему праздновать. – Ему на Рождество исполнится двадцать два, – сообщил Лукас. – Выглядит младше. Да, мы, Донованы, долго взрослеем. Джозеф задумался. Ему понадобится время, чтобы всё осмыслить. — Это жестоко с твоей стороны, Лукас. Макс страдал, не имея возможности даже приблизительно знать свой возраст. Почему ты ни разу его не поздравил? Лукас никогда до этого разговора с Джозефом не задумывался, что его сын знает о себе, о внешнем мире. Малышом Макс выглядел очень смышлёным. Лукасу казалось, он хорошо разбирается в том, что происходит вокруг, что он знал о себе намного больше, чем говорил. Макс казался ему хитрым, продуманным и очень скрытным. А оказалось – обычный ребёнок. Правда, умный. В библиотеке, в старом сейфе, лежали настоящие документы Макса. С правильным годом рождения и небольшим расхождением в дне — всего на два дня. При усыновлении это не редкость. Питер, по какой-то причине, прибавил эти два дня. — Понимаешь, Лукас! — в ужасе крикнул на него Джозеф. — Я склонял его к сексу, когда он был несовершеннолетним. Возможно, не я один? Ты это понимаешь? — Таким уж несовершеннолетним? — пожал плечами Лукас. — Ты не знал его несовершеннолетним, Джозеф. Он приехал в Канаду, когда ему было почти семнадцать. Возраст осознанный, на мой взгляд. — И что теперь? – Джозеф не знал, что делать ему с этой информацией. – Будем и дальше скрывать от Макса его возраст? Тебе приятно, что твой сын ведёт жизнь человека на три года старше? — Спокойно, Джозеф. Он нормально справляется. Можешь сам озвучить ему эту информацию или дождаться когда он потребует свои настоящие документы.

***

Поужинав наспех в обществе Лукаса и Агнес, Джозеф вернулся к спящему Максу. Тот всё ещё не просыпался, и снова его поясница была небрежно оголена. Нездоровый румянец стал ярче, а столбик старинного ртутного термометра, найденного в доме, поднялся ещё выше. В шкафу лежала стопка одеял — разных по толщине и теплоте, тщательно подобранных. Джозеф не сомневался: это забота Лукаса. Выбрав самое подходящее, он осторожно принялся снимать с Макса мокрую от пота одежду. Когда на нём осталось только нижнее бельё, Джозеф на мгновение замер — оставить или нет? Ему всегда нравилось, как оно сидит на Максе: правильной длины, удобное, без лишней обтягивающей откровенности, нигде не топорщится, без грубых швов. Всегда одного фасона, одного и того же швейцарского бренда Zimmerli. И всего в трёх цветах: чёрном, тёмно-синем и телесном — под светлую одежду. Стоит поучиться у Макса: всегда уверен в мелочах, даже в белье. Не то что мои «кельвины», — с улыбкой подумал Джозеф и, стараясь не потревожить парня, избавил его от последней одежды. Макс слабо застонал, но так и не проснулся — он находился в тяжелом, полузабытьи. Джозеф и сам разделся догола — отчасти из солидарности, но больше потому, что ему было жизненно необходимо ощущать наготу близкого человека. Это было особенное чувство, не сравнимое ни с чем, что он испытывал раньше. Каким бы приятным ни был секс с прежними партнёрами, после него всегда оставалось гнетущее ощущение пустоты. Хотелось отстраниться, вернуть себе личное пространство, физически ощутить дистанцию. Джозефу будто всегда чего-то не хватало. ​И только с Максом он наконец обрёл гармонию. В этом теле не было ничего, что могло бы оттолкнуть или вызвать неловкость. Макс подходил ему физически идеально, словно недостающий элемент пазла, который наконец встал на своё место. Джозеф чувствовал, как близость Макса, тепло его спины и едва заметные ямочки на пояснице отзываются в его собственном теле тихой, осторожной эрекцией. Он не собирался брать его сейчас, как бы сильно ни было желание — Макс был слишком слаб. Но просто прижаться к нему, чувствуя кожей его кожу, уже было для Джозефа огромным благом. ​Как и многие пережившие насилие, Макс поначалу болезненно воспринимал любые прикосновения — но только не от Джозефа. С ним всё было иначе. И всё же старые зажимы иногда давали о себе знать, особенно в моменты близости. На пике удовольствия Макс порой вздрагивал, резко отстраняясь, будто пугался самого ощущения оргазма, словно не считая себя достойным удовольствия. Джозеф хотел помочь ему преодолеть эти страхи. Он твёрдо решил, что будет бережно и терпеливо вести их обоих в сторону доверия. Иногда Макс терялся в собственных реакциях, не до конца понимал, как работает его тело — несмотря на медицинское образование. Джозеф знал: всё придёт со временем. Главное — быть рядом и не торопить.

***

Утром, едва открыв глаза, Джозеф увидел над собой лицо любопытное Макса. Тот пристально смотрел на него своим немигающим, почти змеиным взглядом. В такие моменты, в Максе проявлялось что-то странное, почти потустороннее, особенно когда считал, что его никто не видит. Джозеф улыбнулся и подмигнул ему. Макс ещё несколько секунд смотрел в упор, а потом медленно растянул губы в подобие улыбки. На щеках выступили знакомые ямочки — и Джозеф поймал себя на том, что всё внутри у него сжалось от умиления. — Ну, раз ты всё увидел, давай возвращаться к своим рутинным обязанностям, — строго сказал Джозеф, махнув рукой в сторону стола, заставленного медикаментами. В отдельном лотке уже лежали шприцы и ампулы, приготовленные на утро. — Это всё? — уточнил Макс. — Это то, что я должен тебе вколоть до завтрака, — с лёгкой усмешкой ответил Джозеф. Макс задумался — но не о количестве препаратов, которые теперь приходилось принимать. К этому он уже привык. В его взгляде было что-то неуверенное, будто он хотел задать вопрос, но не решался. — Говори, — спокойно сказал Джозеф, без нажима, но твёрдо. Макс глубоко вдохнул. — У тебя бывало такое…? Когда смотришь на кого-то — и сердце будто сжимается. И даже если не видишь — всё равно… человек не уходит из головы. Он как… внутри. Постоянно. Он замолчал. Слова путались. Даже не слова — сами языки, которые он знал, мешались между собой, и ни в одном из них не находилось нужного выражения. Джозеф смотрел на него, затаив дыхание. Это было самое неуклюжее признание, которое он когда-либо слышал. И — самое искреннее. — Было, Макс, — наконец произнёс он. — Я и сейчас это чувствую. Уже шесть лет. Иногда больно, иногда радостно. Я люблю тебя, Макс. Он аккуратно притянул Макса к себе и прижал к груди. — Можешь ничего не говорить. Если тебе трудно — не надо. Я знаю. Ты меня тоже любишь. Джозеф много раз обещал себе не прикасаться к Максу, пока тот не окрепнет окончательно. Разве что чуть-чуть. Слегка прикоснуться к его губам своими. И всё… Макс же сверху, он сам всё остановит, когда посчитает нужным. Макс не остановил. Его тело было таким податливым и послушным. Его губы нежно отвечали на поцелуи, а из его рта вырывались тихие, старательно сдерживаемые стоны. — Перестань. Пожалуйста, — попросил Джозеф, — перестань, я ведь не железный. Макс не послушался. Он жадно впился в губы Джозефа, его язык был настойчив, почти требователен. ​— Сегодня только двенадцатый день после операции... Ты на препаратах, Макс! — пытался вразумить его Джозеф, хотя его собственные руки уже сами собой легли на ягодицы парня, прижимая его к себе. ​Макс подался вперёд, толкаясь хаотично и нетерпеливо, инстинктивно пытаясь пробиться вглубь желанного тела. Он упрямо забирал себе ведущую роль, не желая уступать. Джозеф всем телом ощущал каждую анатомическую подробность, каждое движение Макса, и быстро понял, чего тот добивается. Опасаясь за его ещё не окрепшее тело, Джозеф крепко обхватил его, лишая возможности двигаться так порывисто. — Нет… Пока нет, — тяжело выдохнул Джозеф. — Ты слишком неопытен и темпераментен. Можешь навредить и себе, и мне. ​Прооперированное тело Макса, зажатое в сильных руках Джозефа, отозвалось резкой болью. Но он не остановился — умудрился сделать ещё два мощных толчка, упрямо продвигаясь к цели. Джозефу пришлось применить силу: он зажал бёдра парня своими, практически обездвижив его. Разъярённый неудачей, Макс со злостью укусил Джозефа за ухо. Тот вскрикнул от неожиданной боли и, одним резким движением перевернув Макса на лопатки, втиснулся между его ног. ​Сопротивление иссякло мгновенно. Тело Макса было слишком слабым, чтобы продолжать эту борьбу, и он был вынужден покориться. Азарт и наглость мигом слетели с его лица, уступив место неуверенности и почти детскому испугу. Он замер, затаив дыхание, когда почувствовал, как смоченные слюной пальцы Джозефа осторожно коснулись его. — Ты сам этого хотел… — прошептал Джозеф, осторожно нащупав подушечкой пальца чувствительный бугорок простаты. ​Он наткнулся на мгновенное сопротивление. Это не было болью — скорее реакцией на совершенно незнакомое, пугающее ощущение. Во время прошлых встреч Джозеф намеренно избегал стимуляции этой точки, чтобы у Макса не возникло роковой связки между удовольствием и той первой болью от проникновения. В Максе жило нечто мазохистическое — черта, которую Джозеф отчаянно хотел искоренить. Было невыносимо осознавать, что когда-то Макс научился извлекать наслаждение из страданий. ​Почувствовав внутри это новое, иное давление, Макс рванулся, пытаясь оттолкнуть Джозефа. Но тот и в этот раз не позволил ему сделать по-своему: ​— Тебе не больно, Макс. Слышишь? Это оно и есть. То, что мы ищем, когда оказываемся снизу. По-настоящему больно будет лишь тогда, когда я в тебя войду. И то — пока ты не привыкнешь. ​С момента аварии Макс принимал сильные обезболивающие лишь во время тяжелых приступов. Опиоиды в малых дозах на него не действовали, а в больших — вызывали тошноту и угнетали дыхание. От нестероидных противовоспалительных пришлось отказаться несколько дней назад, чтобы не тормозить процесс срастания грудины. ​Сложив в уме все эти факторы, Джозеф с тревогой осознал: сейчас восприятие боли у Макса абсолютно чистое. Никакой химической амортизации. Проникать в него придется при его естественной чувствительности. Это напрягало: у них еще не было секса, где Макс воспринимал бы и боль, и удовольствие абсолютно трезво. ​Макс притих под ним и даже смог расслабиться, полуприкрыв глаза. Джозеф чуть сильнее надавил пальцем на простату и, услышав слабый стон, понял — цель достигнута. Как же жаль, что сейчас придется сделать ему больно. ​Джозеф вошел медленно. Осознание боли накрыло Макса не сразу, но когда это случилось, он отчаянно заметался по кровати. Джозеф тут же замер внутри. ​— Потерпи немного, скоро пройдет… — шептал он, покрывая поцелуями его шею, щеки, уши, сплетая нежности со словами утешения. ​Боль постепенно отступала. Макс, невероятно старательно, словно школьник на экзамене, отвечал на поцелуи. ​Добиваясь идеального ритма, Джозеф сменил угол проникновения. Теперь он не входил до конца, а двигался ровно настолько, чтобы стимулировать ту самую точку, заставляя Макса то напрягаться, то расслабляться, работать сфинктером. ​Движения Макса стали хаотичными. Потеря контроля пугала и огорчала его. Он пытался остановиться, перехватить инициативу, но измученное тело не слушалось, полностью подчиняясь чужой воле. Непривычное, пугающе-неправильное удовольствие сосредоточилось там, куда методично вбивался Джозеф. ​Спустившись с кровати на пол, Джозеф потянул Макса на себя, устраивая его ноги удобнее. Теперь его руки ласкали член Макса — уверенно, со знанием дела, пока тот беспомощно толкался навстречу. ​Оргазм накрыл Макса тихо, но изматывающе долго. По телу волнами прокатывались судороги, до предела сжимая все мышцы. Казалось, это последняя, но тут же накатывала новая волна, за ней еще одна... На пике одной из них Джозеф громко застонал и кончил сам, в изнеможении падая рядом. ​Приходя в себя, Джозеф первым делом вслушался в стук любимого сердца. Оно билось громко, но ровно, не вызывая тревоги. Влюбленных накрыло волной нежности: они улыбались, тихо перешептываясь о каких-то абсолютных пустяках. Эту идиллию прервала только надоедливая икота Макса — она появилась сразу после оргазма и теперь лишь усиливалась. ​Тяжело вздохнув, Джозеф нехотя поднялся и накинул халат. ​— Ты только не думай, Макс, что сексом у тебя получится замылить мне глаза и отлынивать от лечения, — строго произнес он, подавая парню стакан воды. — Мне слишком тяжело далось твое нынешнее состояние, чтобы вот так просто всё перечеркнуть. Я не позволю тебе пропустить ни одной процедуры или приема лекарств. Когда меня не будет, за тобой присмотрит медсестра — сегодня вы познакомитесь. А еще, — добавил он, — сегодня под моим присмотром ты преодолеешь несколько лестничных пролетов. Задравец рекомендовал именно это. И поверь, это куда сложнее, чем просто ходить по ровной поверхности.

***

За три дня до Рождества Всё то время, пока Джозеф пропадал на работе, Макс вынужден был проводить в скучной компании сиделки по имени Грейс. У женщины были грубые черты лица и на редкость неуступчивый характер — похоже, Джозеф выбирал её по принципу «лишь бы самому не приревновать». Впрочем, Макс на удивление быстро нашёл с ней общий язык. ​Куда сложнее было смириться с присутствием другого персонала. Слуг в доме было немного — в основном те, кто работал ещё на Питера. Как и сам Макс, покойный хозяин не выносил суеты, поэтому прислуга привыкла быть почти невидимой. Но Макса всё равно передёргивало от мысли, что кто-то посторонний может войти в его комнату, перестелить постель или забрать вещи в стирку. Он всерьёз подумывал разогнать всех и оставить лишь приходящий клининг, но Лукас встал в жёсткую оппозицию: в таком случае вся забота о доме легла бы на плечи Агнес. ​— Ты ведь не хочешь, чтобы Агнес убирала вашу с Джозефом спальню, готовила на всех обеды, а потом ещё гребла снег во дворе? — заступился за свою женщину Лукас. ​— Ты бы меня ещё обвинил в том, что я хочу отправить её на шахту или на сельхозработы! — возмутился Макс. Сама мысль о том, чтобы нагружать Агнес, была ему неприятна. — Притормози, Лукас. Сколько я себя помню, всегда убирал за собой сам. Не считая последних двух лет, когда времени не хватало катастрофически и ко мне заглядывала помощница. Ты, Лукас, на работе не слишком перетруждаешься. Значит, вполне способен поддерживать порядок за собой и Агнес самостоятельно. Спор разгорелся нешуточный. Лукас отстаивал каждого слугу, доказывая, что их в доме и так необходимый минимум. Он методично загибал пальцы: кто-то должен готовить еду, поддерживать порядок в огромных залах, уделять внимание Карагёзу, следить за садом и комнатными растениями... На последних Лукас сделал особый акцент — он знал, как Макс привязан к старому мирту в бывшей детской. ​Садовника с помощниками отстоять было проще всего. Остальных Макс милостиво позволил оставить, но при условии полной «незаметности». Макс знал, что Питер не обидел персонал: в завещании всем были прописаны щедрые выходные пособия, а старейшим работникам — пожизненные пенсии. И всё же то, что они остались, раздражало. ​Возможно, дело было даже не в прислуге, а в самом Максе. Сегодня у него состоялось первое занятие с кардиореабилитологом, и он начал нервничать задолго до его прихода. Никакие анальгетики не могли унять боль во время упражнений, а терпеть её Максу порядком надоело. Можно было бы отложить реабилитацию, но ощущение собственной ограниченности угнетало ещё сильнее. ​Занятия в спортзале оказались куда тяжелее, чем он представлял. В какой-то момент боль стала такой резкой, что Макс вскрикнул — и его тут же накрыло жгучее чувство стыда. Что, если это услышала Агнес? Или прислуга? Джозеф, заметив его состояние, мягко погладил его по спине. ​— Не стесняйся, — тихо сказал он. — Агнес — своя. А на персонал забей — ваши отношения регулирует договор найма, они здесь не для того, чтобы тебя судить. ​Поздним вечером Макс остался в спальне с Грейс — у Джозефа было ночное дежурство. К привычным шорохам дома внезапно добавился резкий командный женский голос, который невозможно было игнорировать. Лукас выбрал эту спальню из-за близости к кухне и столовой, но совсем рядом оказались и служебные помещения. Для здорового человека шум был пустяковым, но у Макса уже начали дрожать руки и звенело в ушах. ​Пришлось идти разбираться. Грейс, отложив рукоделие, молча поплелась следом. ​Увиденное мгновенно вывело Макса из его обычного задумчивого оцепенения. В просторном холле, раздавая указания прислуге, стояла странного вида женщина. Макс вспомнил, что сам, в порыве какого-то безумного гостеприимства, пригласил эту «ведьму» на Рождество. Опрометчивое было решение. ​— Чего шумишь, бабуля? — Макс попытался улыбнуться, хотя внутри всё кипело. ​— Ах, молодые, зелёные… — всплеснула руками Фиона. — Распустили прислугу, совсем порядка нет! ​— Пока тебя не было, порядок присутствовал, — сухо констатировал Макс.