ANGIAK

Лукас затаился в библиотеке, в надежде переждать бурю, устроенную Фионой. Он уже много раз пожалел, что остался работать дома. Буря не унималась. Теперь основные военные действия переместились на кухню. Лукас с сожалением убрал в стол МакБук и поташился в логово врага. К своему удивлению, он застал на кухне довольно мирную картину. Фиона варила какао у плиты и громко переговарилась с Грейс. По выражению лица медсестры было ясно, что она бы предпочла оказаться на раскалённой сковородке, чем провести ещё минуту в обществе этой чёртовой ведьмы. Макса домашняя непогода обошла стороной — будто кто-то невидимый и невероятно благосклонный раскрыл над ним зонт и твёрдо держал его, пока весь дом сотрясался от шквала эмоций. Он не чувствовал ни тревоги, ни раздражения. Закутавшись с ногами в тёплый шерстяной плед, Макс молча сидел на бамбетле. ​У его ног, на потемневшей от времени деревянной поверхности, стояла керамическая миска, в которой паровал огромный, величиной с хороший кулак, вареник, густо присыпанный сахаром. Макс разломил вилкой нежнейшее тесто, и изнутри хлынул горячий, тёмно-рубиновый вишнёвый сок, окрашивая дно миски. Макс от удовольствия прикрыл глаза, а затем принялся за еду, не обращая внимания на споры старших. Для Лукаса поведение сына выглядело почти как кощунство. Такой демонстративной небрежности к этикету и субординации в родовом доме своего отца он не ожидал. — Ну, знаешь, Фиона, — это уже невероятное свинство. Ты плохо влияешь на Макса! Фиона посмотрела на Макса поверх очков, словно пытаясь рассмотреть, в чём именно тут «свинство». — В моем посёлке, — спокойно поведала она, — живут мальчишки его возраста — мои крестники. Голые щиколотки на морозе, наушники в ушах, глаза всё время красные — то ли от компьютера, то ли от травки. В комнатах под кроватями — залежи грязной посуды. И вот никто ни разу не сказал, что это свинство. Нормальные парни, понимаешь? Я бы очень хотела, чтобы Макс хоть немного «посвинячил», но, увы… С его-то воспитанием — ни малейшего шанса. — Я не это имел в виду, мама! — неловко оправдался Лукас. — Просто… слишком много углеводов. Максу не нравилось слушать перепалку между отцом и Фионой. Особенно когда ссорились из-за него. Точнее, из-за его «воспитания», на которое когда-то оба дружно забили болт. Он утратил интерес к варенику, отодвинул миску и незаметно выскользнул с кухни. Самостоятельно преодолел один лестничный пролёт. Раньше он уже делал это — но только с помощью Джозефа. Подниматься вверх не было непосильной задачей: с небольшими паузами и минимальной поддержкой Джозефа ему удавалось одолеть даже два пролёта. Куда сложнее было идти вниз. Его не слушались собственные ноги, и с каждым шагом казалось, будто он проваливается в пустоту. Ни Макс, ни Джозеф пока не решались спускаться по лестнице — Макс пользовался лифтом. — Двадцать две! — выдохнул Макс и с тяжёлым выдохом сел на верхнюю ступеньку. Его спина безвольно обвисла, он завалился на балясину — сил держаться прямо больше не осталось. Внизу виднелся нарядный зал и украшенная ёлка. Старинные, из хрупкого стекла лошадки, выцветший дрезденский картонаж и дизайнерские украшения разных времён: ангелы, клоуны, отреставрированные зайцы и мишки — все знакомые Максу с детства, с той единственной зимы проведенной в доме. Он их рассматривал с того же места, что и сейчас. Тогда он не решился подойти ближе, не знал, можно ли. Питер раздражался по любому поводу. Теперь же все эти игрушки принадлежали ему. Он мог прикасаться к ним играть, срывать, и даже растоптать если бы захотел. Но было уже поздно. Всё это потеряло для него смысл. Вверху на самой макушке ёлки восседал толстозадый, напыщенный молодой ангел с несуразной дудкой в руках. Макса накрыло. Он отвернул лицо от ёлки — этот праздник не для него. Справившись с дыханием, он решился на второй пролёт. Ему было важно как можно скорее научиться обходиться без посторонней помощи. Он ещё не знал, насколько сможет восстановиться. Ни один из специалистов не дал обнадёживающего прогноза — только реабилитолог верил в него. Обещал: всё будет хорошо. Оказавшись на втором этаже, Макс немного побродил по тёмным коридорам и остановился перед дверью в библиотеку. Неуверенно взялся за ручку и даже уже хотел войти, но передумал. Он пока не был готов увидеть опустевшее кресло своего деда. Макс отпустил ручку и пошёл дальше. Рядом была спальня Питера. Её бы тоже стоило обойти десятой дорогой, но было в Максе что-то мазохистическое. И он вошёл. Четыре месяца назад имеенно отсюда он собирал Питера в больницу. В последний раз. Спертый воздух ударил Максу в лицо, вызвав резь в глазах. В комнате с наглухо закрытыми окнами и дверью застыл въедливый, горький запах лекарств — выделяемый дыханием, потом и мочой больного. Здесь всё ещё витал дух болезни и смерти. Макс подошёл к окну и распахнул его настежь, впуская внутрь свежий морозный воздух. Эта комната не была классической спальней — скорее чем-то средним между спальней и кабинетом. Сюда Питер перебрался когда овдовел. Макс прикрыл покрывалом находившуюся в полном беспорядке аскетическую кровать Питера. Ему показался слишком неприличным вид смятых простыней, выпавших из наволочек подушек. Весь этот хаос был оставлен им же самим. Тогда Макс стянул деда на пол, чтобы сделать ему искусственное дыхание. На полу валялись шприцы флаконы с антисептиком, битые стеклянные ампулы. Такая неаккуратность не была присуща молодому медику, но тогда счёт шел на минуты… даже секунды, а Макс остался совершенно сам на сам со своей бедой… В этой комнате пролетели, наверное, самые тяжёлые мгновения в жизни Макса. На несуразном кресле с тонкими, кривоватыми ножками лежал забытый им свитер, в который он кутался, когда в комнате становилось зябко. Макс сел в кресло точно так же, как сидел здесь раньше — долгие дни и ночи, присматривая за Питером. Тогда он не видел ничего, кроме бледного лица, утопающего в белом постельном белье. Взгляд Макса зацепился за грубый деревянный крест у изголовья кровати, за статуэтку Девы Марии на прикроватной тумбочке и за фото женщины в овальной серебряной рамке. Это была не жена Питера и не случайная легкомысленная любовница, к которой он когда-то мог испытывать страсть. Наверное, она была самой важной женщиной в его жизни — достойной того, чтобы её образ находился рядом, когда Питер засыпал и просыпался. Макс внимательно вгляделся в выцветший сероватый овал. По возрасту снимка, по дизайну рамки — и особенно по палагновским чертам лица: аккуратному прямому носу, большим серым глазам, чуть широкому рту — Макс догадался: это была мать Питера. Женщина, которая подарила ему свою улыбку. Она была его прабабушкой. Макс нахмурился и, с обидой, перевернул рамку лицом вниз. Он думал, нет — был уверен, что такое явление, как бастард, абсолютно неприемлемо в её чопорном роду. Она бы никогда не приняла Макса. Побрезговала бы… Совсем другое дело — Фиона. Она ни разу не смотрела на него как Питер или Лукас. Его «чёртова бабушка» была готова лелеять и успокаивать даже такого неправильного, чужого. Но только в пределах дозволеных её ведьминской этикой. Она строго придерживалась своих причудливых профессиональных канонов. На глаза Максу попалось старинное издание Библии. Слегка потрёпанная книга, служившая верой и правдой не одному поколению Донованов, теперь оказалась в руках своего нового хозяина. Между её страниц он обнаружил лист из школьной тетради — на нём была детская ладошка, обведённая фломастером. Под ладошкой — корявой, детской рукой подпись: «Lucas». «lux» — по-латыне значит свет, — подумал Макс. Лукас — светлый. Из глубины книги выпало ещё два листа с такими же корявыми детскими ручками: одна принадлежала старшему сыну Питера — Нику; вторая –Тео. Малыш Теодор был ещё совсем маленький, когда ставил свою подпись, поэтому его имя было в зеркальном отображении — «oeht». Макс тоже начинал писать именно так, зеркально и писал до сих пор, когда нужно быстро и для себя. Тhео! Такое имя было на надгробном памятнике с ангелочком. Никаких других слов, кроме имени на крылышке розового ангела. Жизненный путь реального ангелочка был настолько коротким, что не нашлось слов, чтобы описать всё то горе в эпитафии. Макс продолжил перелистывать страницы Библии, осторожно, с почти болезненным вниманием разделяя каждую. Дойдя до конца, снова вернулся к началу и пролистал ещё раз. Он искал там свою ладонь, имя или хоть какое-то упоминание о себе. Ведь он тоже важен. Должен был быть. — Где моя ладонь, Питер? Где? — крикнул он вдруг. Его мелко затрясло. Он перевернул несчастную книгу листами вниз и начал исступлено её трясти. Убедившись, что ничего там нет, Макс с яростью метнул тяжёлый том в стену, сбив крест над кроватью Питера. С глухим звуком книга упала на изголовье и распалась. Твердый тяжёлый переплёт отделился от исписанных красивым шрифтом страниц и чёрно-белых иллюстраций Гюстава Доре. Одна из них — сцена «Страшного суда», упала Максу под ноги. Расправившись с Библией, Макс подскочил к серванту с другими книгами. Их было здесь немного — только те, что были нужны Питеру или которые он перечитывал. Макс доставал книги одну за другой и с досадой убеждался, что и в них ничего нет. — Ну хоть что-нибудь, Питер! Что-нибудь! — закричал, швыряя книги на пол. Макс добрался до шкафа с одеждой. Он уже успел немного успокоиться, поэтому с вещами был более вежливый, чем с книгами. Он перебирал домашнюю одежду Питера: брюки, удобные свитера, аккуратные стопки с бельём и пижамами. Иногда он приникал к вещам, вдыхая знакомый запах. — С чего я вообще взял, что имею хоть какое-то, хоть малейшее право что-то значить для Питера? Кто я здесь? — прохрипел Макс. — Лукас появился на свет, потому что в нём нуждались. Старшие сыновья и вовсе родились в любви. У них всё должно было сложиться хорошо… если бы не Макклайи. Если бы не те убийцы — не было бы ни Лукаса, ни меня. В куче мягких, шерстяных свитеров рука Макса нащупала что-то твёрдое. Через мгновение он уже держал в руках шкатулку с прозрачной крышкой. Внутри лежал белый локон. — Это мой, — с удовлетворением выдохнул Макс. Ну и пусть о нём не было упоминания в семейной Библии. Пусть его имя не звучало в молитвах. Даже то, что Питер поленился придумать ему собственное имя — неважно. Это уже что-то. За это, многое можно простить! Макс усмехнулся, открыл шкатулку и вспомнил себя того маленького, заплаканного: как он ревел, когда с него срезали волосы. Кто бы тогда подумал, что Питер будет регулярно наталкиваться на эту прядь, каждый раз делая выбор между домашней рубашкой или свитером! Макс сильно мёрз, но не закрыл окно, а продолжил рассматривать шкатулку. Он крутил в руках ничем не примечательную коробочку, пока не нащупал чувствительным пальцем выцарапаную надпись на дне. Он перевернул шкатулку и прочитал вслух: «Theo Donovan-Palagn, son of Peter Donovan-Palagn and Bozena Donovan-Valková». Шкатулка выпала из его рук. Макс всё понял! Конечно, же его никто не признал как внука, сына, наследника. Его назначили разгребать завалы оставленные непутёвым управлением Питера и другими предками. Вся та куча условий при передаче наследства лишь говорила о том, что он обязан сохранить капитал. Для кого? Для законных детей Лукаса, которых тот ещё успевает родить?

***

Фиона отвлеклась от спора и огляделась. Макса не было. На бамбетле остались лишь сбившийся в угол плед и глиняная миска. Она метнула ядовитый взгляд в сторону Грейс... и Лукаса. Те пока ещё ничего не понимали. Обеспокоенной выглядела только Фиона. ​Лукас и Грейс обошли первый этаж, поначалу не слишком нервничая. Но когда отсутствие Макса очевидным, они призадумались. Вышли на крыльцо: на свежем, нетронутом снегу не было видно ничьих следов. Мир замкнулся в стенах дома. ​Вернулся Джозеф с работы. Бросив недобрый взгляд на виноватую Грейс, он молча присоединился к поискам, интуитивно устремившись ко второму этажу. ​Фиона, что-то сообразив, попыталась преградить ему путь. — Джозеф, не иди туда. Тебе нужно поужинать и отдохнуть. Ты так и сам весь изведёшься, — уговаривала она. ​— Ты думаешь, ему полгода дали на реабилитацию просто так? У него всё серьёзно, Фиона, — огрызнулся Джозеф, отмахиваясь от её заботы. ​Фиона подхватила подол длинного платья и бросилась за ним. Она преодолевала по две ступеньки сразу, демонстрируя удивительную прыть. ​Из приоткрытой двери спальни Питера выбивалась тонкая полоска света. Джозеф подошёл бесшумно. Макс лежал на полу среди бумажного хаоса и тихо, надрывно рыдал. Фиона снова заступила ему путь в комнату, недовольно качая головой: ​— Оставь его, Джозеф. Он никогда не простит тебе того, что ты видел его слабость. ​— Да, — неожиданно тихо согласился Джозеф, отступая в тень коридора. — Нужно только сказать горничной, чтобы закрыла окно в комнате. Оттуда веет погребом.

***

Джозеф не потревожил Макса ни разу за всю ночь. Дал ему время — выгореть, выреветься, прийти в себя. Пережить истерику наедине с собой. Но сам не сомкнул глаз. Лежал в темноте, прислушивался к тишине и волновался. На рассвете он застал Макса всё там же. Тот свернулся комком на чужой, мёртвой постели. Несмотря на закрытое горничной окно, комната выстыла за ночь — воздух был ледяным. Макс во сне тянул на себя сбившееся в пододеяльнике тонкое одеяло — тщетно. Оно не грело. Здесь всё словно было пропитано энергией смерти. Хоть Джозеф, как врач, и не слишком верил во все эти штуки, но ему казалось, что Максу, находившимся в начале пути к своему выздоровлению это может навредить. В комнате стоял тяжёлый запах смерти. Повсюду был беспорядок — следы вчерашней паники Макса, но это совсем безобидно. А вот грязная постель в бурых пятнах, вскрытые упаковки медикаментов, битые ампулы на полу и лужицы лекарства под ними — это пугало. Макс дрожал во сне и Джозеф чувствовал, как тому холодно, и, возможно у него разболелось горло. Джозеф наклонился к нему и мягко поцеловал: — Ты вчера пропустил капельницу, милый. Пойдём наверстывать упущенное. Макс проснулся и не сразу вспомнил где он и что произошло прошлым вечером. — Вставай Макс, — потребовал Джозеф. — нам нужно восстанавливаться, а не раскисать. — Макс-с… Так звали собаку Симона… — зло огрызнулся Макс. Он ещё злился и будто совсем не остыл, не пришел в себя за ночь. — Я ненавижу Питера, ненавижу всех Донованов, ненавижу себя. А знаешь… Давай уедем отсюда, Джозеф. Мы сможем заработать нам на жизнь, правда! Я могу преподавать йогу, музыку… Джозеф прислонился губами ко лбу Макса. Он горел и бредил. — Ты можешь уехать куда угодно, Макс. Но куда же ты убежишь от себя? Это я виноват, что недосмотрел за тобой.