ANGIAK

К радости Джозефа, инцидент в спальне Питера не спровоцировал у его Макса новой панической атаки или затяжной депрессии. Даже боль в горле оказалась непродолжительной — к вечеру прошла. — Крепнет, — с облегчением сказал он Фионе.

***

Утром, в канун Рождества, Макс снова вернулся в ту спальню. Какой бы сильной ни была обида, он не хотел, чтобы кто-то увидел, как провёл свои последние месяцы Питер. Всё это должно было остаться только между ними. Он считал своим долгом лично элично: испачканную постель, грязную одежду, гору ставших ненужными лекарств. ​Макс был единственным, кто имел право знать всю правду — от начала до конца. Он словно пытался сберечь последние клочки достоинства своего деда, ревниво скрывая его немощь от чужих глаз. Вопреки своим ожиданиям, Макс застал спальню Питера в безупречном порядке. Свежая, шуршащая постель была аккуратно накрыта кружевным покрывалом. Книги стояли в ровных рядах, зеркала и стёкла сверкали чистотой. На окнах висели новые занавески из тонкого льна. За письменным столом торжественно восседал Николас. Его волосы хранили свою воронью чёрноту, а взгляд остался таким же холодным и колючим. Он молча собирал в аккуратную стопку разрозненные страницы Библии. — Ну а книга… что она тебе сделала? — произнёс он с лёгким укором, не отрывая взгляда от бумаги. — Я сравняю его могилу с землёй… — прошипел Макс, не узнавая собственного голоса. — Твоё право, малыш, — откликнулся Николас, и в голосе его скользнула едва уловимая насмешка. — Что ты здесь делаешь? Я тебя не приглашал, — с холодным раздражением спросил Макс. — Неужели? Меня не нужно приглашать, мой мальчик. Моё присутствие всегда уместно. Питер отстранил меня от дел незадолго до... — лицо Николаса потемнело, воспоминание, казалось, причиняло боль. — Впрочем, это уже не имеет значения. Я мечтал обосноваться в Европе. У меня там братья... Единоутробные. Да о чём я говорю...– Николас махнул рукой, – Теперь, из-за твоей безрассудной выходки я здесь. — Ты предатель, Николас! Ты оставил его умирать в одиночестве! – бросил обвинение Макс. — Вовсе не в одиночестве. Насколько я знаю, ты справился просто блестяще. — Убирайся отсюда! Здесь больше нет твоего работодателя, а я не подпишу с тобой новый контракт. Никогда! Лицо Николаса покрылось мелкими, густыми морщинами, и он демонически расхохотался. — Не думал, что ты настолько наивен, — сказал он сквозь смех, — что считаешь, будто меня можно уволить. Надо же… — он всё никак не мог успокоиться. — Меня никто и не нанимал. Я здесь не слуга. И даже не гость. Я – бастард одного из твоих дедов! Неважно, чей имеено. И не лги мне, Макс. Ты сам меня позвал. В своих мыслях. Макс был ещё слаб, у него не было сил препираться, а воинственное настроение быстро сменилось апатией. Не было смысла продолжать этот бессмысленный разговор. Лично ему Николас ничем не мешал. Ну приехал, так приехал. К тому же, он владел ценной информацией: о доме, о семейных делах, и ещё много чего, о чём можно только догадываться. Макс направился к выходу, но Николас строгим голосом велел ему остаться. — Приказываю в этом доме теперь я, — сообщил Макс. Николас снова рассмеялся — на этот раз его смех звучал ещё более зловеще. — Как скажете, господин. Только будь последователен – усмири сначала свою семью. Они тебе кое-что недоговаривают. — Со своей семьёй я разберусь сам, Николас, – твердо заявил Макс. — Нет. У меня тоже есть право голоса, — оскалился тот. — Я ведь — Палагн! ​Макс тихо хмыкнул и уже взялся за ручку двери, собираясь уйти. Он почти переступил порог, когда за спиной раздалось истеричное: ​— У тебя скоро родится дочь! Лукас обязан был тебе рассказать. ​Если бы Николас видел в этот момент лицо Макса, он бы заметил, как тот побледнел. Но Макс не обернулся. Он молча вышел и плотно прикрыл за собой дверь. Макс знал, что Николас не солгал. У него действительно была дочь — правда, пока ещё на стадии пятидневной бластоцисты. Именно в таком виде он видел её в последний раз на экране монитора. Она хранилась в криобанке одной из частных клиник в Торонто, сотрудничавшей с южноамериканскими центрами, где правила были мягче. Она не должна была появиться на свет так рано. Возможно — не должна была появиться вовсе. Из всех полученных эмбрионов только она соответствовала всем критериям. Макс сам подавал заявки на генетические и метаболические исследования, сам задавал параметры — официально как специалист, не указывая своего потенциального отцовства. Конечно, это было нарушением. Но он знал систему. И умел в ней двигаться. Отцовство никогда не входило в его планы. Но Питер вынудил его уступить — давлением, шантажом, просьбами. Старик умирал и твердил, что не сможет уйти с миром, если его род прервётся. Макс тянул время: затевал споры о поле будущего ребёнка, настаивал на девочке — зная, что Питер этого не допустит. Но тот неожиданно согласился. Макс был уверен: до переноса дело не дойдёт. Эмбрион так и останется замороженным в клинике — по крайней мере, ближайшие десять лет, как это было прописано в договоре. А потом — утилизация. У него не было женщины, и, зная теперь свои дурные склонности, он всё яснее понимал: не будет никогда. В Канаде запрещено коммерческое суррогатное материнство. А какая дура согласится выносить ребёнка для чужих людей — просто так? Но девочка была в утробе. Значит, старый манипулятор Питер переиграл его. Он оказался опытнее, хитрее. Нашёл способ, связи, деньги, женщину, которая согласилась. Без помощи Лукаса здесь, скорее всего, не обошлось. Этот жалкий, подлый джин, этот никчёмный шайтан – оказался не таким уж тупым и безобидным. Макс тихо чертыхнулся, а затем выругался вслух, уже не сдерживаясь. Его охватило жгучее, почти первобытное желание расправы. Не отдавая себе отчёта, он самостоятельно преодолел два лестничных пролёта и влетел в гостиную. Лукас безмятежно дремал на диване, с iPad в руках. Не проронив ни слова, Макс сорвал его вниз и повалил на пол. Он целился в лицо, стремясь нанести как можно больше урона. Лукас почти не сопротивлялся — вяло уклонялся, не пытаясь ударить в ответ. Он боялся навредить Максу: швы после недавней операции были сняты лишь частично. — Прекратите! — влетела в комнату, словно вихрь, Фиона. Голос её был громким, холодным, властным. Макс застыл с занесённым кулаком. Он тяжело дышал, весь горел от ярости. — Я же говорила тебе, Лукас, — произнесла Фиона, даже не взглянув на Макса. — Нельзя было тянуть. Чем дольше ты молчишь, тем хуже будет всем. Макс переводил сбившееся дыхание, всё ещё нависая над Лукасом. Его руки дрожали, в висках стучала кровь. Фиона стояла рядом, но даже её присутствие не могло полностью обуздать его. И тут в голову Макса пришла злая мысль. Он знал, что не должен говорить этого. Пожалел — ещё до того, как открыл рот. Но сдержаться не пожелал. — Биологическая мать плода — твоя Агнес, — бросил он с ядом в голосе. — Живи теперь с этим, Лукас! Я наставил тебе рога.