ANGIAK

Раскрасневшийся, растрёпанный и до сих пор злой, Макс ворвался в спальню. Он не ожидал застать там Джозефа. Днём, да ещё в канун Рождества. В последнее время Джозеф работал почти без выходных, отрабатывая всё, что пропустил, пока Макс болел. Джозеф только вышел из душа. Влажные волосы пушились, расправляясь после полотенца. Макс молча подошёл и прижался щекой к его груди — к тёплой, ещё влажной. Это успокаивало. — Я сегодня не на дежурстве, — сказал Джозеф, гладя его по спине. — И завтра тоже. Представляешь? Первое Рождество за много лет, которое я проведу не в госпитале. Макс не представлял. Первые два года, до начала клинической подготовки, у него ещё выпадали короткие выходные на официальные даты. Но с третьего курса, когда его включили в состав врачебной команды, он не провёл дома ни одного праздника. Молодых почти всегда ставят на дежурства в такие периоды. Макс принимал это как должное — ему было всё равно, когда работать. Главное, чтобы оставалось время на сон. Больше всего Макс боялся реакции Джозефа на новость о дочери. Тот столько сделал для него — и явно не подписывался на подобное «удовольствие». Но скрывать правду Макс не собирался. Джозеф заслуживал её, какой бы горькой она ни была. ​Он заранее заготовил сотню оправданий и приготовился к худшему, но в решающий момент все аргументы выветрились из головы. Макс заговорил, как и всегда в минуты волнения, на путаной смеси языков, перескакивая с одного на другой. ​Джозеф лишь чуть склонил голову, снисходительно улыбаясь — ему давно была знакома эта черта. Он без труда понял суть и просто притянул Макса к себе, прерывая его сбивчивую речь. Попросил не оправдываться: всё это случилось «до»… Раньше. И добавил с мягкой усмешкой, что к женщинам он его не ревнует. Почти. — Это девочка. Для тебя она не совсем чужая, — едва слышно сказал Макс. — Ты для меня не чужой и твоя девочка, соответственно, тоже, — успокоил Джозеф. ​— Нет, ты не понял… Я взял себе… Материал, который Агнес отдала благотворительность. У меня есть доступ. ​Я влез в архивы через служебный вход, под чужим паролем. Сначала искал по дате пункции, потом фильтровал по группе крови, по маркерам… Я убил на это почти полгода. А когда всё сошлось — сделал запрос от имени несуществующей научной группы. Образцы перекинули в мою клинику якобы для «исследовательского проекта»… ​Я просто не мог позволить, чтобы её ребёнок попал к чужим людям. Чтобы его растил кто-то другой. Но, Джозеф… ты не думай… даже когда эмбрион был уже готов к подсадке… сам бы я ни за что. Прости. Джозеф искренне не понимал, к чему теперь все эти оправдания. Да, Макс взломал систему и пошёл на преступление ради своей прихоти. Но кто его в этом обвинит? Образцы ушли на исследование группе учёных, которых не существует. Вот пусть их и лишают лицензии. ​Макс слишком умный, чтобы навести след на самого себя. Он просто не мог допустить, чтобы этот материал попал в дурные руки. Видимо, слишком сильно любил Агнес, раз потратил столько времени на поиски. Джозеф считал, что это скорее Агнес поступила опрометчиво, позволив распоряжаться собой как угодно. ​Признаться честно, он тоже тайно мечтал о детях. Обдумывал разные варианты, пусть и не на ближайшее время. Эта девочка была для него подарком, а Макс, кажется, даже не осознавал своего счастья. Макс обратил внимание на неприметный свёрток, аккуратно лежащий на кровати. Это была простая, серая, матовая бумага — та самая, в которую упаковывали вещи в ту эпоху, когда пластик не был так распространён. — Можешь посмотреть, пока я оденусь, — тихо сказал Джозеф, не отводя глаз. — Это твой подарок. Макс осторожно коснулся бумаги, словно боясь повредить что-то хрупкое, и медленно отогнул край. Его взгляд сузился от удивления. — Это… цветы? — с лёгкой улыбкой спросил он. — Я видел у тебя дома хризантемы, — ответил Джозеф с нежностью в голосе. — Но в этот день они кажутся мне слишком обычными. — На Рождество дарят цветы? — наивно переспросил Макс, пытаясь уловить смысл. — Нет, Макс, — тихо сказал Джозеф, глядя ему прямо в глаза. — Это подарок к совсем другому празднику. Ты понимаешь? Макс кивнул. — Тебе должны понравиться белые розы. Я специально ездил в теплицу, чтобы купить самые свежие — не привезённые издалека. Эти бутоны не завянут в вазе, а распустятся до конца, продолжая жить. И пахнут они не химикатами, а садом. Их можно спокойно оставить в спальне. — Я догадываюсь. Почти уверен… Наверняка — это тот день, когда я родился… — Это не «почти», Макс, — мягко возразил Джозеф. — Есть несколько достоверных источников. Я проверил. Он обнял Макса сзади, прижавшись щекой к его затылку. — Всего двадцать два. Уже сам скоро станешь отцом. Он приблизил губы к уху Макса и прошептал: — Мне было столько же, когда я впервые увидел тебя. Джозеф очень хотел побыть с Максом наедине, поэтому ещё вчера дал Грейс отгулы на все праздничные дни. Отпустив медсестру, он не видел иного выхода, как взять её обязанности на себя. Он внимательно осмотрел вены Макса, выбирая наиболее подходящую. Катетер пришлось снять после инцидента в спальне Питера — Джозеф опасался, что Макс может причинить себе вред. И, похоже, не зря: по боевому виду, исцарапанному лицу и учащённому сердцебиению было ясно — он подрался. — Снова вляпался в конфликт? Не получается не ссориться с отцом? — Нет. Это не то, что ты думаешь… — Ага! — Джозеф посмотрел на Макса так, как смотрят на ребёнка, который выдает фантазии за действительность. — Как хочешь, но знай: Агнес купила себе новое платье. Странное такое, зелёное. Абсолютно нелепое. Так что ужинать будем вместе с твоим отцом. Мама сильно обидится, если мы проигнорируем это… торжество. — Придётся уважить нелепое платье Агнес, — вздохнул Макс. Он так и не понял, в честь чего устроен ужин: нового наряда или Рождества? — Думаю, мы ничего не нарушим, если поужинаем в домашней одежде? — с проблеском надежды в голосе спросил Джозеф. — Я пока не перевёз твою. Боялся, что ты расстроишься, увидев, насколько похудел. — Нет, не стоит нарушать правила, — возразил Макс. — Я могу поискать что-то в гардеробной у Питера. А ты надень один из своих скучных костюмов.

***

Ближе к вечеру Макс с Джозефом подошли к дедовской спальне. Где-то рядом, как он помнил, должна была быть гардеробная. ​Внезапно из библиотеки высунулось любопытное, птичье лицо Николаса. Посторонние звуки вытолкнули его из книжных завалов, как сквозняк — крота из норы. ​— Что, заметаешь следы прегрешений за своим сообщником Питером? — язвительно бросил Макс. ​— Не имею на то права, малыш, — Николас покорно опустил голову. — А то, что тебя интересует, находится наверху, под самой крышей. Пошли, покажу. ​Николас аккуратно прикрыл за собой дверь и повёл парней в другой конец коридора — к грузовому лифту. Он прекрасно видел состояние Макса, поэтому благоразумно не предлагал ему подниматься по лестнице. — В каждом уважающем себя доме есть своя территория изгнанников, — заметил он, нажимая кнопку с самой верхней цифрой. — Вещи, которые жалко выбросить, но стыдно держать на виду. У нас это чердак. Всё, что не вписалось в эстетику обитателей: мебель, одежда, обувь… Иногда даже новенькая, в коробках. Там кладбище стиля и вкуса. Но, признаться, очень любопытное. ​— Так вот где покоится костюм Лукаса с выпускного? — усмехнулся Макс. — Давно пора взглянуть на источник семейного позора. ​— Думаю, и он там. Вечный покой его лацканам, — набожно вздохнул Николас. — Костюм действительно был дурацкий. Только Лукасу не говори! Других ведь выпускных костюмов, если подумать, не существует — только дурацкие. Дверь лифта распахнулась. Николас сделал шаг вперёд и щёлкнул выключателем. Интимно засветилось маленькое бра с маками Тиффани. Николас приглашающим жестом ввёл их в комнату, которая оказалась вовсе не пыльной кладовкой, а просторным, удивительно аккуратным помещением. ​Повсюду тянулись стеллажи с коробками, тщательно подписанными чернилами — старомодным, выведенным с нажимом почерком. На кованых штангах висела одежда: застёгнутая на все пуговицы, укрытая тканевыми чехлами. В слегка потускневших от времени зеркалах отражались белёные стены и невысокий потолок с открытыми балками. ​В углу стоял большой диван. На его подлокотниках сохранились следы от детских ног — словно сюда кто-то когда-то часто забирался. На полу — забавный беспорядок: стопки старых книжек, коробки с мягкими игрушками и резиновыми сапожками. Всё это, несмотря на возраст, было удивительно чистым — как будто кто-то регулярно навещал это место, приводил его в порядок, не давая вещам забыться окончательно. — Это уж слишком, — проявил недовольство Джозеф, окинув взглядом почти музейную композицию. — Зря ты так, — пробубнил Николас, проскальзывая мимо коробок. — Этот с виду заброшенный чердак может рассказать о семье намного больше, чем любой фотоальбом. Кстати, фотоальбомы здесь тоже имеются. Макс подошёл поближе к детской витрине — искусно собранному кукольному домику, точной миниатюрной копии настоящего. Даже лифт был на месте. Макс нажал кнопку — и механизм пришёл в движение с тонким, стареньким жужжанием. Когда лифт остановился, Макс включил свет в одной из комнат. Маленькая лампа засветилась, отбрасывая тени на миниатюрную кухню, где за столом сидела кукольная семья — трое людей и собака. Всё было по-настоящему: мебель, посуда, даже плед на диване, сложенный вчетверо. — Как трогательно, — заявил Макс ровным голосом. — Ты злишься на Тео, потому что у него было то, о чём ты даже не смел мечтать? — Спросил Николас Макс кивнул. Стоит признать, он невзлюбил этого маленького выскочку. Пусть у него была короткая жизнь, но она ценная и за неё боролись. Малыш получил столько любви, сколько Максу не получить никогда. Тео любили — грустный ангелочек из мрамора тому подтверждение. Он, словно подчеркивал значимость маленькой жизни для семьи: каждой своей тёмной жилкой на мраморной шее; каждой прозрачной складочкой на рубашке; крыльями, лёгкими словно пух, и уже готовыми к полёту. Этот ангелочек, как и сам Тео совсем из другого, недосягаемого для Макса мира. Макс иногда задумывался, что было бы с его телом если бы он погиб? Для него ответ очевиден. Его растащили бы дикие звери, если конечно, Магнус не прикопал бы где-то в лесу. В случае его гибели в школе, он имел бы даже собственную могилу на полузаброшенном кладбище. Возможно, какой-то надгробок с датой смерти или просто номером. Со временем этот камень обязательно бы сдвинули в сторону, а на месте его захоронения поставили бы лавочку или посадили дерево. Дерево это хорошо. Макс хотел, чтобы на месте его праха росло дерево. — Несчастный малыш так и не дождался своего рождественского подарка, — тихо сказал Николас, прерывая задумчивость Макса. — Ты не сердись на него. Николас торопливо погасил свет в игрушечной гостиной, и маленькие фарфоровые копии живых людей растворились во тьме. — Тебе подойдут вещи Ника. Ты сейчас в том же возрасте, что был он, и примерно такой же комплекции. Макс взял, почти не глядя, первый попавшийся костюм и две рубашки к нему. У него не было той брезгливости к вещам ушедших людей, которая была присуща Джозефу. В детстве Максу часто приходилось носить чужую одежду — почти всегда. В школе ему шили форму, но одного костюма в год было недостаточно, и приходилось донашивать вещи после старших ребят. Так даже было проще — за эти вещи он ничего не был должен Питеру. Только когда Макс выплатил деду весь долг за своё содержание, у него появились личные вещи. По крайней мере, так считал Макс. А Питер смеялся и говорил, что он просто переложил деньги из одного кармана в другой. Сейчас вся эта сумма с процентами лежит на отдельном счёте и принадлежит Максу. — Я отдам погладить, — Николас мягко, но настойчиво потянулся к рубашкам. — Не надо, — сказал Макс, сжавшись внутри, — я сам справлюсь. — Нет, — улыбнулся Николас, — теперь тебе это не положено по статусу. И, не давая спорить, ловко забрал одежду из рук Макса. Серый твидовый костюм, который выбрал Макс, не выглядел ни старомодным, ни странным. Наоборот, он сидел на нем отлично — словно специально сшит для него. Мода на дорогие эксклюзивные вещи всегда была консервативной. «Этот костюм радовал своего настоящего владельца задолго до рождения моего отца», — подумал Макс, разглядывая себя в зеркале, — и теперь он принадлежит мне.

***

В красивой, уютной гостиной пахло свежей хвоей. Слегка приглушённый свет создавал особую, почти волшебную атмосферу. Всеми процессами здесь руководила Фиона. Агнес тоже хотела быть полезной — для неё Фиона великодушно отвела роль своей личной помощницы, абсолютно ничего не значащей и теряющейся среди прислуги. ​— Если вы с Лукасом поженитесь, тебе придётся стать хозяйкой многих семейных вечеров, приёмов и деловых ужинов. Учись! — наставляла старшая женщина. ​Лукас появился в гостиной в простом, удобном костюме, но даже в нём выглядел чертовски привлекательно. По крайней мере, для Агнес. По щеке у него уже расползся внушительный синяк — учтиво поставленный родным сыном. Но Лукас был невозмутим, будто ничего не произошло. Заметив Агнес, он одарил её одной из своих сияющих, обезоруживающе тёплых улыбок и направился к столу, где Фиона выстроила горки рождественской выпечки. ​Макс стоял там же. Он рассматривал рождественский хлеб в форме барашка. Старинная чугунная форма отчеканила на нём все милые завитки и ложбинки. Для завершения образа Фиона уложила «агнца» на ложе из соломы, украсила веточками мирта и повязала ему алый бант. ​— Как ты? — Лукас схватил Макса за локот. — Смирился? ​— Не знаю, — Макс уставился на фиолетовый синяк и распухший нос отца. — Прости, не рассчитал. Я в школе лучше всех дрался. ​— Будем считать, что ты мне ответил за ту пощёчину в детстве. ​— Пощёчину? От пощёчины бывает сотрясение мозга? ​— Ну знаешь, ты тоже не подарок. Зачем мне нос сломал? — буркнул Лукас. ​— Что? — Макс грубо схватил отца за подбородок и притянул к себе. Предусмотрительный Николас тут же очутился рядом, готовый вмешаться. — Где перелом, Лукас? Ерунда. У тебя нет перелома! ​Макс прощупал переносицу — сначала системно, вдоль спинки, затем аккуратно проверил крылья носа, ловя подушечками пальцев малейшую подвижность. ​— Болезненно? ​— Очень, — прохрипел Лукас. ​Макс нажал чуть сильнее в одном месте — Лукас вздрогнул. ​— Вот. Это не перелом. Никакой нестабильности или хруста. Хрящ пострадал, не кость. Возможно, ушиб с гематомой. Но ты точно можешь дышать и не умирать, — сухо резюмировал он. — Завтра сходи на рентген. Для самоуспокоения… ​— Что ты будешь делать с малышкой? — вдруг шёпотом спросил Лукас. ​— Пока не решил. ​— Если ты не готов, я могу взять её себе. Агнес согласна. ​— Я не согласен, — отрезал Макс. ​Лукас нахмурился и отошёл к роялю. Он провёл пальцем по безупречно чистой крышке, откинул её и начал играть одной рукой. Он наиграл первые такты This Little Babe. Играл напоказ — криво, как ученик на пересдаче. Пальцы соскальзывали, акценты рассыпались, он нарочно вытягивал глумливые фразы из тонкой, скоростной темы. ​Макс подошёл ближе. Звуки рояля теперь не звенели — они жалили. Макс знал эту колядку до скрежета в зубах — ещё с интерната, где их заставляли петь хором. ​— Перестань, — прошипел он. — Ты испортишь дорогой инструмент. Ты хоть знаешь, сколько стоит визит настройщика? ​— Пустяки. Ты богатый — раскошелишься, — бросил Лукас, не прекращая коверкать мелодию. ​— Я хочу остаться богатым, поэтому не позволю себя обанкротить, — Макс плечом оттеснил отца, освобождая место на банкетке. ​Лукас упёрся, но вдруг перестал кривляться. Его пальцы побежали по клавишам с вызовом, растягивая Бриттена в неожиданные, дикие гармонии. Макс мгновенно подхватил — его партия была низкой, плотной, она спорила с отцовской, но они уже не могли остановиться. ​Колючая борьба переросла в слаженную игру в четыре руки. Это был не концерт — это было сражение титанов. Лукас играл, как разъярённый демон, Макс — как одержимый архангел. У обоих раскраснелись лица: у Лукаса разорван воротник, у Макса треснула губа, но они неистово погрузились в музыку. Она объединяла их. Пока только она. ​Джозеф, вжавшись в кресло, только перевёл дух: — О, Господи, куда я попал?.. ​Несмотря на недавнюю потасовку, атмосфера оставалась удивительно тёплой. Фионе удалось сотворить чудо праздника. ​— Знаешь, в этом доме не хватает кота, — заметила она, разливая вино. Макса она с понимающим видом обошла стороной. ​— Только кота здесь не хватало, — проворчал тот. — Мне достаточно Лукаса. ​— А я присмотрела тебе отличного кота, — подмигнула Фиона. — Этот не даст себя пинать, как Лукас. ​— Я против, — вставил Лукас. — Это источник инфекции. К тому же у нас собака. ​Макс смерил отца долгим взглядом, полным презрения. ​— Ладно, бабуль… Пусть будет кот, — сдался он, лишь бы позлить отца.

***

Рождественским утром, в свой единственный выходной Джозеф проснулся не от запаха кофе, а от лая Карагёза и куда более навязчивого голоса фанатичной Фионы. Та с миссионерским пылом носилась по дому, собирая семью в церковь, будто лично отвечала за спасение души каждого. Джозеф попытался отвертеться от этой малополезной для его духовности процедуры, но фриковатая мадам была настойчива, как чугунный утюг. Он всерьёз испугался, что она вот-вот ворвётся в их с Максом спальню и стянет с них одеяло, громогласно напевая «Осанну». Макс спал, как младенец, уткнувшись носом в подушку, и выглядел безмятежно, будто переселился в мир, где не существует воскресных служб. Ему было позволено пропустить праздничное богослужение, и Джозефу оставалось только тихо завидовать. Агнес тоже избежала паломничества — у неё внезапно начались критические дни. Фиона, разумеется, скривилась, как от неубедительного предлога: боль — дело преходящее, вера — вечна. Но Лукас… Сын умел ставить точку. Особенно если речь шла об Агнес. С ней он был по-рыцарски принципиален — и по-семейному безжалостен к матери. Истинной веры в Фионе было чуть меньше, чем на медную монету. Но все значительные службы она посещала исправно. В этот раз ей удалось вытащить в церковь Лукаса, Джозефа и Николаса. Местного священника, отца Серафима (в миру Иван К.), она недолюбливала. Во-первых, он постоянно врал и навязывал прихожанам какие-то свои домыслы, не имеющие ни малейшего отношения ни к действительности, ни к Святому писанию. Во-вторых, этот нечестивец в рясе мешал жить не только ей, но и её сыну. Отец Серафим отказался дать Лукасу церковное разрешение на развод. Святой отец открыто поддерживал Паулу — мол, терпела, молилась, а Лукаса развратили богатство и гордыня. Он упорно не признавал результаты ДНК-тестов, которые доказывали: все трое детей Паулы — не от Лукаса. Серафим называл науку происками дьявола. Всё, что касалось генетики, ЭКО, внутриутробного лечения плода, он считал сатанинским вмешательством в божий промысел. Это не мешало ему самому лечиться в самых современных клиниках Торонто и Монреаля — за пожертвования, конечно. В то время как многим из его прихожан он советовал лечить тяжёлые болезни покаянием, высокое давление — молитвой, а бесплодие — верой. Фиона, женщина с медицинским образованием и носительница родовых знаний, передающихся через поколения, тяжело вздыхала, когда видела последствия слепой веры в «отца». На службу Фиона нарядилась крайне вызывающе. Она надела бордовые брюки длиной чуть выше щиколотки — чтобы было видно её новые сапожки. Мягкое полупальто едва прикрывало бёдра. На голове не было привычного платка — лишь капюшон от холода, который она откинула в церкви, показав прихожанам свои роскошные крашенные тициановым цветом волосы. Жена «святого отца» — остроносая, некрасивая Филомена, завернутая с головы до пят в тряпье, словно мусульманка, кисло поглядывала с «бабушатника» — женской галерки в церкви — на гордо поднятый подбородок Фионы. — Христос рождается! — улыбалась Фиона односельчанам, показывая ямочки на щеках, которые ещё не утратили свой шарм.

***

Макс проснулся около десяти утра. Он хорошо выспался и чувствовал себя прекрасно — насколько это возможно в его состоянии. Долго стоял под душем, а потом решил осмотреть себя в зеркале. В этот раз смотреть на своё голое тело было ему морально легче, чем после первой операции. Теперь у него была надежда и все шансы на выздоровление. По средней линии груди тянулся аккуратный тонкий шов — пока розовый и немного припухший, но Макс был уверен: шрам обязательно побелеет и станет незаметным. Ещё оставалась вмятина сбоку от входного отверстия пули и след на шее от трахеостомы. Эти отметины глубже и будут напоминать о себе дольше, но не навсегда. Швы на ранах сняли лишь частично, через один. В целом он заметил, что стал худым — живот впал, но мышцы всё ещё были видны на исхудавшем теле. Макс аккуратно заклеил пластырем телесного цвета след на шее и начал одеваться. Его взгляд упал на вчерашние брюки от костюма и вторую рубашку Ника — не такую торжественную, скорее домашнюю, но только на первый взгляд. По белому полотну были рассыпаны мелкие капли кирпичного цвета — и это была не просто печать, а настоящая вышивка. Эти капли придавали Максу детскую невинность. Макс остался доволен своим двойником в зеркале. В хорошем настроении он отправился бродить по дому. На кухне выпил кофе, а потом от скуки стал заглядывать в пустующие комнаты. В гостиной он застал Агнес — она сидела на диване, подогнув под себя ноги. Вид у неё был грустный. — Что приуныла, красавица? — поинтересовался Макс. Агнес грустно вздохнула и поделилась с Максом тем, что скрывала даже от Лукаса. — Она измазала мою машину дерьмом… Макс сразу догадался, что речь идёт о Пауле. На такую мерзость способна только она. Он широко улыбнулся: — Мне мой воспитатель, Рахмон, говорил, что это к деньгам. Тебе ведь нужны деньги, Агнес? — Ты не понимаешь, Макс! Всё серьёзно, — Агнес была по-настоящему испугана. — Она нашла меня в соцсетях и начала травлю. Звонит моим родителям, говорит, что я позорница и потаскуха. Это так унизительно… — Она… — Макс замолчал на мгновение. — Её зовут Паула. Не бойся называть вещи своими именами. — Он сел рядом и обнял Агнес, прижавшуюся к нему в слезах. — Она не любит Лукаса. Он ей не нужен. Всё это — просто расчёт. — Макс… — прошептала Агнес, — Лукас хочет отпраздновать день семьи до Нового года. Обязательно до. И она тоже будет там… А самое страшное — по каким-то вашим странным традициям хозяйкой вечера будет она! — Это потому, — спокойно объяснил Макс, — что Лукас с Паулой разведён только юридически. Церковный брак не аннулирован. А значит — он по-прежнему имеет вес. Моральную силу. Он сделал паузу. — В кошелёк Лукаса Паула больше залезть не может. А вот в душу — сколько угодно. Имеет на это право. Перед родственниками, большой частью общества они всё ещё «семейная пара». — Макс говорил почти равнодушно, будто констатируя погоду. Агнес выслушала прерывисто дыша, будто боролась с тем, чтобы не закричать. — Лукас не хочет и твоего присутствия тоже… — прошептала она. — Говорит, все родственники тобой недовольны. Они тебя не приняли. Она отвела взгляд. — Почти каждый надеялся урвать себе кусок наследства Питера. Лукас не знает, как тебе сказать. Боится. Макс не сильно расстроился от услышанного. Чего бы не хотели эти незнакомые ему люди, теперь хозяин здесь он. А как поступить со сворой надоедливых родственников, решит уже после чертовой вечеринки. Макс запустил свои руки в мягкие волосы Агнес. Он нежно потеребил их и притронулся к ним губами. — А знаешь, что? Никакая Паула рядом не стояла с тобой относительно красоты. — Он вдохнул запах её духов с тонким ароматом ландышей — Diorissimo, созданным Christian Dior ещё в 1956 году. Агнес отдала предпочтение классике и не прогадала. — Мне кажется, я знаю, что тебя развеселит — добавил Макс. — Платья! Много платьев! Платьетерапия. Макс встал с дивана и галантно протянул руку Агнес.

***

«Паломники» во главе с Фионой вернулись ближе к вечеру, после того как навестили всех её кумовей — а их у неё было немало. У Джозефа сложилось впечатление, что Фиона крестила весь посёлок. На самом деле это было не так — ведьма водилась далеко не со всеми. К тому времени Лукас успел соскучиться по своей нежной Агнес и постоянно огрызающемуся отпрыску. Что же касается Джозефа, он и вовсе предпочёл бы отлежаться в постели рядом с Максом, чем терпеть всех кумушек и бесконечных крестников Фионы. Из гостиной доносился звонкий голос Макса и серебристый смех Агнес. Пока Лукас и Джозеф снимали верхнюю одежду, голоса стихли, уступив место вальсу Яна Тирсена. Макс играл L'après-midi, знаменитую тему из Амели. Лукас, со своего места, хорошо видел его силуэт — стройный, чуть вытянутый, с мальчишеским животом. Рукава его рубашки были аккуратно закатаны, обнажая жилистые, сильные руки, которые ласково скользили по клавишам. И Лукас в который раз отметил: более красивых мужских рук, когда они играют, он не видел. Но сам Макс смотрел не на клавиши — его взгляд был направлен в сторону. Лицо светилось искренней, глубокой улыбкой. Причина этой улыбки была очевидна — Агнес. Она выглядела иначе, чем утром. Особенной. Возможно, дело было в платье с того самого чердака, который так заинтересовал Макса. Это было подлинное творение Коко Шанель — нежного оттенка увядшей розы, с тонкой драпировкой из прозрачной ткани, переходящей на бёдрах в аккуратный бант. Длина была идеальной — чуть выше колен. Агнес легко опиралась на рояль, держа в пальцах мундштук с сигаретой. Лукас приревновал. Смотреть на Агнес так имел право только он. Только он. Он взглянул на Джозефа — ему было важно понять, что тот сейчас чувствует, прочитать это по лицу. Но Джозеф был на редкость спокоен. Почти безразличен. Ни намёка на ревность. Внезапно нежный вальс стих. Макс медленно взял у Агнес мундштук, стряхнул пепел, затянулся один раз и положил его на блюдце. Затем мягко притянул её к себе, положив руку на талию — слишком откровенно, без стеснения. Он закружил Агнес в вальсе, без музыки, нашёптывая губами еле слышный ритм, будто мелодия продолжала звучать только для них двоих. — Ты не можешь вот так спокойно на это смотреть, Джозеф! — срываясь, сказал Лукас. — Могу, — ответил Джозеф с ровной улыбкой. — У меня нет причин ревновать Макса. Не имею права. Он выдержал паузу и добавил уже тише: — А вот тебе стоит задуматься: у Макса будет дочь от Агнес. И, возможно, только что у них был секс… Ты же не знаешь наверняка, Лукас? Лукас облегчённо выдохнул. Нет, он знал. Знал наверняка. Ничего не было. Джозеф лгал — намеренно, хладнокровно, чтобы задеть. Но нет. В эти дни у них точно ничего не было.